— Сколько раз на чужбине обстоятельства доводили меня до отчаяния, я вспоминал наше искусство и наш театр. Слава богу, меня не забыли. Приглашают не только в театр, но и в кино. Буду сниматься.

Говорил это Садовский с гордостью и радостью. Мне казалось неделикатным расспрашивать его о годах скитаний на чужбине. Но он сам все время возвращался к воспоминаниям, особенно о своем пребывании в эмигрантском лагере в Ченстохове. Его рассказы о петлюровской эмиграции были такими сочными, так уснащены юмором, что я не удержался и сказал: — Вы бы это, Микола Карпович, описали. Была бы конкуренция лучшим юмористам.

Садовский коротко бросил: — Я уже это сделал.

Только теперь я узнал, что в Киевском театральном музее хранится небольшая рукопись Миколы Карповича, озаглавленная «Смiх крiзь сльози» («Смех сквозь слезы»). Прочитав ее, я сразу припомнил некоторые эпизоды, рассказанные Садовским во время нашей последней встречи.

Тысяча девятьсот двадцать первый год. В старинном польском городе Ченстохове находится лагерь, где содержатся интернированные украинцы. Таких лагерей в белой Польше было несколько. Для этой цели приспосабливались по большей части бывшие немецкие лагери военнопленных. От немцев осталась «цивилизация»: колючая проволока вокруг лагеря и тусклое электрическое освещение, горевшее до девяти часов вечера. В лагерях содержалось по нескольку сотен эмигрантов; смертность была ужасающая, потому что люди жили в грязи, холоде и голоде. Официально ченстоховский лагерь назывался «Страдом». Садовский рассказывает: «Население “Страдома” насчитывало до пятисот человек. Главное управление этого “самостiйного” княжества находилось в самом центре города (иначе и не могло быть), в большом доме на Ясногурской улице. Будни “стародомцев” были однообразны, каждый день одно и то же. Вот, с утра. Получение завтрака. Обед (иногда большая, иногда маленькая драка из-за неправильного раздела порций хлеба). Вечером — напряжение всех усилий на получение двух ужинов по одной карточке. Что же касается дел, которыми занимаются “страдомцы”, то они были довольны разнообразны. Вот:

1. Ловля рыбы (непременно “карасей”, из вновь прибывших).

2. Радиолюбительство (распространение слухов о привозе денег из Тарнова).

3. Агрономия (обкрадывание чужих огородов и садов).

4. Ресторанное дело (подглядывание через окна, как едят в ресторанах).

5. Отхожий промысел, он был весьма широким (посещение тех, кто мог хоть чем-нибудь угостить).

6. Антикварный (продажа сапог, шинелей, плащей и прочего; это был весьма распространенный промысел).

7. Нумизматика (попрошайничество денег “до послезавтра”).

8. Туристически-промысловый (только ночью, днем, правда, стыдились, Добывание угля и дров в окрестностях города).

9. Беллетристически-политически-научный (даровое чтение газет, расклеенных на стенах табачных лавок).

Здесь я перечислил только главные занятия, что же касается мелких, то их и не перечислишь, да я их все и не знал»[5] (перевод с украинского).

«Страдомцы» толпой шатались по городу, с жадностью осматривая витрины лавок и ресторанов, не имея возможности купить что-либо или сытно поесть. Управление лагеря на Ясногурской улице представляло собой трехэтажный дом, где раньше помещалась школа. С утра до вечера этот дом осаждала толпа эмигрантов разных полов и возрастов. Садовский едко сатирически описывает порядки в этой комендатуре УНР. Висят сотни плакатов с надписью: «Просим на лестницах не сидеть и не спать», «Лежать во дворе и варить что-нибудь строго воспрещается», «Просим являться в комендатуру только по делам и в служебные часы», «Громко ругаться в помещении строго воспрещается» — и т. д. «Но, несмотря на эти “декреты”, уэнэровцы заполняли комендатуру, сидели, лежали на ступенях, кипятили чай во дворе, дрались, ругались, выменивали одежду, рисовали, “сочиняли”, просили, а обычно при всем этом еще и пели.

Вот бежит почтовый “министр”, в руках у него здоровенный хлеб и чайник с молоком, он на ходу кусает хлеб, не отрезая, и запивает молоком. Подходит, сперва принимает грозный вид и требует, чтобы его пропустили в двери через толпу. Но, увидев, что никто не обращает на него внимания, он начинает просить ласково то одного, то другого, но все — ноль внимания. Очевидно, у “министра” срочное дело, потому что он, взяв в соседнем доме огромную лестницу, принес ее на плечах и, приставив ее к окну второго этажа, хотел уже лезть по ней. Но как быть с продуктами? Лазить по лестнице он-то умел, потому что ноги его еще не забыли того времени, когда он взбирался на столбы, налаживая телеграфную сеть, когда еще не был министром. Но тогда у него был кожаный ремень, которым он привязывал себя к столбу, чтобы не упасть, а теперь и ремень черт забрал и чайник с хлебом мешают. Что тут делать? — думал он. Оставить на кого-нибудь продукты небезопасно — пока он справится с делами на втором этаже, продукты исчезнут и никого не найдешь. Сперва он покончил с продуктами: сел на перекладину лестницы, “умял” весь хлеб и выпил молоко, потом кожаным пояском от штанов привязал чайник к шее и смело полез вверх. Правда, ему пришлось пострадать при штурме окна — его шляпа-тиролька слетела с головы на землю, где была сейчас же растоптана ногами неудачливых рабов, которые столпились у лестницы и глазами знатоков следили за “атакою” министра. Наконец подоконник был взят и министр юркнул внутрь».

Еще красочнее портрет всесильного коменданта. «В черном френче и таких же штанах-галифе, для большей важности на толстом брюхе висит военное снаряжение. Фуражка, огромный портфель под мышкой а ля Керенский. Он важно курит сигару и сидит, развалясь в кресле, взгляд сам за себя говорит: “Вот захочу и все переверну вверх дном, все на свете”. Он вполне доволен — и власть есть, и хотя, по правде сказать, она ничего не стоит, потому что никто его не слушает, зато деньги есть. Живет он в лучшем отеле, питается в ресторане, жена ходит в каракуле, с лорнетом на золотой цепочке, чего ж ему еще? Дай бог каждому! И продли, господи, эмиграцию!»

Кому в этой разношерстной толпе рыщущих в поисках работы и хлеба было дело до искусства, до театра, до всего того, чему служил и чем жил Садовский? Впрочем, были в эмиграции и писатели, и актеры, и музыканты, но все они полиняли, поблекли и превратились в жалких статистов печальной эмигрантской комедии. Кого тут только не было! Садовский описывает «концертный зал»: в передних рядах сидит «знать», за ней «бывшие люди», а дальше — «чернь». Здесь можно было увидеть старые студенческие тужурки, пиджаки, штопанные разноцветными нитками казацкие жупаны, чиновничьи мундиры всех ведомств, от акцизного до тюремного, а кое на ком из первых рядов висели как на вешалках смокинги и даже фраки. Любительский концерт, рассчитанный на развлечение бездомных и беспризорных эмигрантов, производил самое жалкое впечатление.

Садовский описал положение украинской эмиграции в 20‑е годы, не жалея сатирических красок. Речь шла главным образом о рядовых эмигрантах, очутившихся вдали от родины и живших в страшной нищете. Были, конечно, здесь и свои «удачники». Спекулянты, высшие чиновники УНР, состоявшие на содержании у белополяков, они жили разгульной жизнью завсегдатаев ресторанов и кафе, не задумываясь о завтрашнем дне и мало обращая внимания на горестное положение лагерников.

Свой рассказ «Смех сквозь слезы» Садовский написал в августе 1925 года, когда ему удалось выбраться из лагеря в Чехословакию. Но и там Миколе Карповичу жилось нелегко. Со свойственной ему энергией он пытался собрать осколки своей труппы, обновить ее молодыми актерами, создать украинский театр. Это было не просто в послевоенной, взбаламученной Западной Европе. С великой радостью вернулся Садовский на родину, в Киев, где и прожил до 1933 года.

На главной аллее Байкова кладбища в Киеве находится могила этого большого артиста, выдающегося деятеля украинской культуры. Он не забыт и новым поколением, которое от старших своих современников знает о великом подвиге артиста — самоотверженном служении родному искусству.