Надо отметить, что все поиски режиссера и актерского коллектива были устремлены к тому, чтобы уйти от опасности изобразить народную трагедию в отвлеченно-романтических тонах. Театр искал живописные, реалистические, «шекспировские» краски не только для народных сцен, но и для отдельных характеров, подаваемых также с большой жизненностью и четкостью.

Мы в Репертуарном отделе знакомились по старым материалам — рецензиям и воспоминаниям — с тем, как играла Лауренсию М. Н. Ермолова. Великая русская трагическая актриса, «по-шиллеровски» воспринимала этот образ. Подобно орлеанской деве, Лауренсия для Ермоловой была от начала до конца героическим характером, способным на подвиг, на самопожертвование и отчаянную борьбу с угнетателями. Такая трактовка роли Лауренсии, как и других ролей «Овечьего источника», по мысли Марджанова, противоречила бы основной идее спектакля, который должен был звучать не только романтически-приподнято, а жизненно-просто и героически-убедительно.

В. Л. Юренева, готовя роль Лауренсии, так же как и прочие актеры, стремилась дать характер своей героини в развитии. Актриса, игравшая главным образом неврастенических, изломанных женщин, созданных болезненной фантазией Арцыбашева и Пшибышевского, должна была найти совершенно новые краски и тона, чтобы перевоплотиться в крестьянскую девушку с большими человеческими чувствами и страстями. Юренева рассказывает: «Какое блаженство окутало меня, когда я приступила к роли! Наконец-то, наконец! Какими ненужными показались мне роли другие в сравнении с Лауренсией. Создать трагическую роль — вершина актерских возможностей. Трагедия учит, от нее вырастаешь. Лауренсия какой-то очистительный поток художественной честности. Уже первое прикосновение к этой роли вызвало желание выбросить за борт многие приемы, какими я делала некоторых моих прежних героинь: надломленный голос их угасающих интонаций; кружево запутанных, тонких, как паутина, переживаний; безысходную пассивность характеров; бледность щек и золотые локоны; колеблющуюся походку; блеклые развевающиеся платья; неразрешенные жесты и туман загадочных чувств. И все это я заменила другим: низкие ноты в голосе, золотой загар лица и голых ног, здоровье, энергичный жест; крепкие, честные, ясные чувства».

На репетициях Марджанов внимательно следил за тем, чтобы Юренева не раскрывала сразу героичности характера Лауренсии, потому что это ослабило бы драматизм спектакля. В самом деле: деревенская идиллия, умилительно простая, дышащая чистотой и правдивостью чувств, была показана Марджановым с такой ясностью и беззаботностью, которые никак не предвещали назревающей где-то в недрах феодального замка, господствующего над скромной испанской деревенькой, катастрофы. Драматизм конфликта нагнетался постепенно, исподволь, — восстание вспыхивало как бы стихийно, увлекая и основных персонажей драмы и безымянных крестьян. Композиция спектакля была удивительно четкая и цельная, определившаяся уже на первых репетициях.

Роль Командора исполнял Н. А. Смурский. Это был актер серьезный, вдумчивый, уже немолодой и опытный, дававший внешне не яркий, но глубокий и проникновенный рисунок роли. Марджанов поручил ему роль Командора, боясь, что какой-нибудь актер «с нажимом» изобразит мелодраматического злодея. Смурский, как всегда в своей работе, не прибегал к внешним эффектам и не старался вызвать антипатию зрителя нарочитой грубостью приемов. Вкрадчивые движения, свойственные зверю хищнику, высокомерно поднятая голова с лихо заломленным беретом, уверенные и властные жесты, богатство интонаций — то лицемерно-приветливых, то надменно-свирепых — таков Командор — Смурский. Это коварный враг, способный на любое преступление, когда закипающая страсть вырвется наружу, обжигая его и лишая самообладания.

В драме есть несколько придворных эпизодов, где выступают король и королева Кастилии. В спектакле эти сцены были сведены до минимума. Лопе де Вега идеализировал королевскую власть как собирательницу раздробленных испанских земель и опору в борьбе против иноземных захватчиков. В мудром и справедливом короле испанский драматург видел источник законности. Эта концепция была, конечно, начисто отвергнута режиссером. Он резко противопоставил мир простых людей, живущих естественными мыслями и чувствами, пышному, но пустому и прогнившему изнутри миру феодалов с гербами, титулами и кастовыми предрассудками. Двор короля Марджанов изобразил как сборище марионеток, в жестах и словах которых все притворно, неестественно, лицемерно. Король (А. Азров) и королева (Е. Розважевская) напоминали деревянных кукол, двигавшихся словно на шарнирах и говоривших странными, пискливыми голосами. Сцены, изображавшие королевский двор, приобрели, по замыслу режиссера, гротескный характер. Здесь действовал закон контрастов. Тусклое освещение эпизодов во дворце создавало впечатление мрачной суровости феодальной монархии. В противоположность этому народные сцены на площади были залиты яркими лучами прожекторов и как бы купались в солнечном свете.

С особой тщательностью разрабатывал Марджанов народные характеры драмы. Он стремился к тому, чтобы актеры, игравшие крестьян, отличались резко индивидуальными чертами.

Крестьянин Менго в исполнении Н. А. Светловидова весь светился жизнерадостным весельем. По замыслу Лопе де Вега, он — деревенский балагур, поэт, музыкант и песенник. Ни один праздник, ни одно событие сельской жизни не могли обойтись без него и его импровизированных песенок под собственный аккомпанемент скрипки. Марджанов намеренно ослабил национальный испанский колорит роли Менго, чтобы приблизить к широкому зрителю психологию находчивого, расторопного парня, каких много в любой деревне.

И этот не особенно смелый парень менялся под натиском обстоятельств. Как тигренок бросался он на защиту Хасинты от посягательств сластолюбца Командора. Чувство собственного достоинства подавляет остатки трусливости и нерешительности в Менго. Он переносит и побои слуг Командора, и пытки, которым его подвергают после восстания. Мужество вливается в него и не покидает до победного конца. Вместе со всеми на вопрос: «Кто убийца Командора?», он, не колеблясь, отвечает: «Фуэнте Овехуна!»

Светловидов, предпочитавший в ту пору амплуа героев, обрел в этой характерной роли свое настоящее призвание. Он был очень привлекателен и в часы беззаботного веселья и в острый момент крестьянского восстания.

Н. Н. Соснин в образе Фрондосо, жениха Лауренсии, был серьезным, положительным человеком, мечтающим о семейной жизни с Лауренсией. Он создал цельный, выразительный образ, показал силу любви к Лауренсии и готовность мужественно отстаивать свое счастье. Надолго запоминалась сцена, когда Фрондосо хватает самострел Командора, лежащий на земле, и, не раздумывая, направляет его на насильника, защищая Лауренсию. Это не только внешне драматический момент, он крайне важен и в психологическом отношении. Лауренсия воочию убеждается в большой любви Фрондосо, в его готовности вступиться за ее честь, даже жертвуя собой.

Менее значительные роли — крестьянина Барильдо, девушек Паскуале и Хасинты — также получили индивидуальную окраску.

Для Марджанова очень важен был зрительный образ спектакля, поэтому многое зависело от художника. В ту пору вокруг Марджанова собиралась талантливая молодежь, горящая жаждой исканий и смелыми новаторскими идеями. Среди этой молодежи он безошибочно выбрал Исаака Рабиновича, впервые вступавшего на путь театрального художника. Сколько бессонных ночей провел этот высокий и худой, мечтательный юноша в думах о том, удастся ли ему осуществить на сцене свои смелые замыслы. Но в дореволюционном, антрепренерском театре художнику-искателю трудно было найти место. И вдруг ему предоставили сцену самого знаменитого в Киеве театра, а энтузиаст-режиссер с такими же, как у него, горящими глазами сказал: «Твори, создавай!»

Так впервые на сцене киевского театра появилась объемная декорация, удивительно яркая и выразительная. Как и подобало в героическом спектакле, здесь все было подчинено одной идее: борьбе народа против феодалов-угнетателей.