Рабинович подчеркнул эту идею изобразительными средствами. Он показал широкий простор Испании. Пол сцены выстелили густо-оранжевыми полотнами, на которых гармонически играли пятна крестьянских костюмов — серых, черных, зеленых, красновато-бурых. Вдали открывалась перспектива высоких, поросших зеленью гор. Это была арена крестьянского труда и сладостного веселья в дни праздников.

Но над всем этим пейзажем с бездонным голубым небом, освещенным ярчайшим светом прожекторов, господствовали средневековые башни. Эти желтые исполины как бы олицетворяли грозный оплот феодального мира. А справа от зрителей небольшой занавес, украшенный испанскими геральдическими знаками, отделял уголок сцены, где разыгрывались эпизоды в доме Командора и при дворе.

Зритель, входивший в зал, сразу видел всю сценическую установку, пока еще тонувшую в полумраке. Знакомый киевлянам голубой занавес театра «Соловцов» появлялся перед ними единственный раз, когда заканчивался спектакль. Марджанов сделал только один антракт, и таким образом спектакль распадался на два отделения.

Когда Рабинович впервые принес готовый макет и показал Марджанову, режиссер принял его почти без всяких поправок, созвал актеров и, радостно улыбаясь, сделал жест в сторону макета: «Вот здесь вы будете жить и действовать».

Спектакль открывался театрально-торжественно: два герольда с большими трубами возвещали начало. Затем отдергивался боковой занавес, маленькая сцена изображала дом магистра ордена Калатравы. Здесь зритель впервые видел Командора, льстиво ищущего благоволения магистра ордена. Зловеще звучали слова лицемерной преданности богу и кресту. Сцена проходила в полумраке, заговорщики с красными крестами на груди, в темных бархатных костюмах, неповоротливые и тяжелые, рождали впечатление тревоги и грядущих бедствий. Это настроение поддерживала музыка Бютцова, доносившаяся из глубины сцены.

Но вот боковой занавес закрывался, и на всем просторе ярко освещенной площадки, от рампы до остроконечных башен, развертывалось действие. Появляются Лауренсия со своей подругой Паскуале, Менго, Фрондосо и другие крестьяне. Смех, непринужденность, веселые и меткие шутки. Спектакль идет в быстром темпе, реплики скрещиваются как шпаги. Раздаются песни, кружатся в танце веселые пары и группы крестьян.

В задорной толпе, как яркий цветок, мелькает Лауренсия. Бойкой скороговоркой льется ее речь, и в этой обыкновенной испанской девушке трудно предположить хоть одну героическую черту. От нее веет душевным здоровьем и счастьем.

В постановке народных сцен Марджанов не стремился показать безоблачную сельскую пастораль, создать идиллию безмятежной жизни условных пейзан. Эти сцены пронизывало порой возникающее чувство тревоги. То та, то другая девушка говорит о домогательствах Командора, о грубости его слуг и солдат. Но набегающая тучка сейчас же рассеивается уверенной смелостью Фрондосо или забавной шуткой Менго, поющего и играющего на своей неизменной скрипке.

Когда Командор возвращается победителем из похода, крестьяне, исполняя свой вассальный долг, несут ему дары. Этот эпизод демонстрировал богатые плоды крестьянского труда. Не только художник со своими помощниками, но и бутафоры, и реквизиторы постарались вовсю: во время пиршества через сцену протянулась веревка, по которой безостановочно «плыли» гуси, утки, окорока, корзины фруктов, бурдюки с вином. Крестьяне весело подталкивали снедь, являвшуюся как из рога изобилия. Все это приносилось в дар Командору миролюбивыми и добродушными крестьянами. Режиссер хотел показать, что богатая природа этого солнечного края могла бы сделать всех сытыми и счастливыми, если бы над теми, кто трудится, не стояли жадные и праздные господа. Чисто театральные средства делали эту мысль наглядной, но она подавалась не в лоб, как это бывало в агитках той поры, а образно и доходчиво.

Действие нарастает. В разговорах крестьян слышится тревога: насилие и вымогательства Командора становятся все тягостнее. Он сам появляется на сцене мрачный, похожий на хищную ночную птицу.

Командор велит схватить Лауренсию и привести к нему во дворец. Вот тут-то, быть может, впервые чувствовалась скрытая сила воли Лауренсии — Юреневой, когда она властно запрещала Командору прикасаться к ней.

Финалом первой части спектакля служила сцена свадьбы Лауренсии и Фрондосо. Гремит деревенская музыка, неистово пляшут парни и девушки, лучше всех Лауренсия и Фрондосо. Кажется, опасения позади и ничто на свете не может нарушить их счастья. Но вот протяжно и печально зазвучала музыка, испуганные крестьяне расступаются, вооруженные солдаты и Командор являются на сцену, сверкая оружием и латами. Свадьба прервана, солдаты уводят Фрондосо и Лауренсию. Уныло покидают сцену свадебные гости, гаснет свет. Антракт.

Вторая часть открывалась сходкой крестьян. Сколько тут разных мнений и мыслей, сколько колебаний и рассуждений. В взволнованных движениях крестьян, в резких выкриках, в подчеркнутом единении всех обитателей чувствуется, что восстание становится неизбежностью.

Вершиной спектакля, ни с чем не сравнимой по драматизму, был монолог Лауренсии. Она прибегает к крестьянам в разодранном платье, вырвавшись от солдат Командора, и как бы бросает факел восстания в пороховой погреб.

Одежда Лауренсии висит на ней лохмотьями, волосы растрепаны, лицо искажено ужасом и гневом, а большие и выразительные юреневские глаза горят местью. Едва появившись, Лауренсия — Юренева произносит почти робко, обращаясь к собравшимся на сходку крестьянам: «Дозвольте мне войти в совет мужчин и дайте место женщине средь них». На испуганное восклицание отца: «О небо! Не дочь ли уж моя?» — Лауренсия отвечает: «Переменилась я, и на себя уж не похожа!» И, действительно, она предстает перед зрителем в каком-то новом, еще невиданном облике. От робости первых слов не остается и следа. Девушка, перенесшая страшное потрясение, говорит, обращаясь к своим односельчанам, не только на языке чувств, но и силой логики призывает их к борьбе, к мщению. Юренева произносила монолог сдержанно, не в полную меру своих голосовых средств. Ее голос звучал уверенно, твердо, не срываясь на крик, когда она с глубоким темпераментом укоряла мужчин Овечьего источника, обвиняя их в угодливости, в трусости, в желании уклониться от прямого столкновения с насильниками. С какой едкой иронией, с каким справедливым упреком произносились Юреневой слова:

«Хочу,

Чтобы камнями забросали вас,

Полумужчин и полуженщин подлых,

Женоподобных трусов, годных в пряхи!

Мы завтра же оденем в юбки вас

И наши чепчики на вас наденем,

Иль лентами, платками уберем

По-женски головы седые ваши,

И нарумяним вас и набелим!..»

Заключительные слова монолога, в которых Лауренсия от упреков переходит к прямым призывам к восстанию, наэлектризовывали зрителей. В этот момент Лауренсия была уже неистовой мстительницей не только за свою поруганную честь, но и за вековые обиды, пережитые ее дедами и прадедами. Она обращалась к женщинам, ставя им в пример героических амазонок прошлого, и звала их возродить это племя воительниц «на ужас трусам и тиранам всем!». Гром рукоплесканий всякий раз венчал монолог Лауренсии — Юреневой.

Теперь она вся — движение, действие, порыв. Лауренсия собирает вокруг себя женщин. Восстание разгорается, Сорвав с себя шарфы, подняв их вверх, как знамена, крестьянки бросаются к дому Командора. И в багровом отсвете, падающем на сцену, видны динамические группы крестьян, вооруженных пращами, вилами, палками, камнями. Они врываются к Командору, солдаты и слуги бегут, восставшие их преследуют. Победа, победа! Лауренсия торжественно ломала меч, который уж не нужен: «Тиранов более уж нет!» Начинался знаменитый танец с плащами — пляска победителей (постановщик М. Мордкин). Пестрые, красочные костюмы крестьян мелькали в неудержимом вихре. Все дышало молодостью, мощью, силой победившего народа, который обретал счастье. Воители-крестьяне возвращались к мирному труду, амазонка-мстительница Лауренсия становилась нежной и любящей женой Фрондосо.