— Театр это молодой, но у него хорошие перспективы, — сказал он. — Руководит им Алексей Михайлович Грановский.

И Луначарский рассказал о нем как о режиссере очень способном, но и очень легкомысленном, увлекающемся некоторыми худшими сторонами «буржуазной цивилизации».

Характеристика Луначарского оказалась пророческой. Грановский обнаружил свое «легкомыслие» не только в том, что очутился в числе белоэмигрантов, но и в том, что окончательно потерял себя за границей, где бесславно умер в крайней нужде.

Но на первых порах существования Еврейского театра Грановский делал очень много, чтобы определить место этого коллектива и его роль в художественной жизни столицы.

Кажется, на другой день после разговора с Луначарским я пришел в этот театр. Он помещался на Малой Бронной. Идя туда, я вспоминал все то, что знал о старом, дореволюционном еврейском театре. Это было совсем немного. Раз или два пришлось мне посетить спектакли еврейской труппы Фишзона, кочевавшей по городам и местечкам Украины и Белоруссии. Труппа называлась то «Русско-немецкой», то «Еврейско-немецкой». Актеры говорили на немыслимом жаргоне, играли трескучие мелодрамы, квазиисторические пьесы или пошлые фарсы, рассчитанные на мелкобуржуазную, мещанскую публику. Как-то я видел и самого Фишзона, в весьма скромной роли просителя в Петербургском комитете по делам печати, попросту в драматической цензуре. Щеголеватый цензор, изящно грассируя под петербургского аристократа и играя золотым карандашиком, доказывал Фишзону, что он никак не может «пропустить» пьесу, в которой изображен герой-двоеженец.

— По существующим законоположениям, — сухо отчеканивал цензор, — самая идея двоеженства не может себе находить места на наших сценах.

Раскрасневшийся от волнения Фишзон ерзал на стуле, что-то бормотал и, наконец, твердо сказал:

— Тогда я одну жену отправлю в Америку.

Тут мне пришлось уйти из цензорского кабинета, я так и не узнал, чем же кончилось дело. Но этот маленький случай как бы отразил те трудности и преграды, которые стояли на пути не только еврейского, но и всех национальных театров царской империи.

Если вы хотите познакомиться с жизнью французских бродячих трупп XVII века, к вашим услугам бессмертные страницы «Комического романа» Скарропа. Сколько бесшабашного веселья, чисто галльской гривуазности и легкого юмора в забавных похождениях французских актеров той поры!..

Но если вы хотите, хотя бы в самой малой степени, приобщиться к крестному пути еврейских комедиантов XIX столетия, понять те лишения и страдания, которые выпали на их долю, — прочтите «Блуждающие звезды» Шолом-Алейхема.

Бродячие еврейские актеры играли где придется — в старом сарае, в хлебном амбаре, полусгоревшей риге или на открытом воздухе, перед корчмой. Стулья, табуреты, скамейки, собранные где только возможно, заполняли «партер» для зрителей. Пеньковые усы и бороды, румяна и белила, пестрые лохмотья — костюмы и аксессуары актерского преображения.

Искусство еврейских комедиантов строилось на чисто народной основе. Связанное первоначально с религиозным праздником «пурим», оно приобрело затем совершенно светский характер и никак не зависело от еврейских церковников.

Издавна существовал обычай в дни веселых праздников разыгрывать легендарные события, с которыми связаны эти праздники. Актеры-любители (пуримшпилеры), наряженные, с приклеенными бородами и усами, ходили из дома в дом, исполняя маленькие забавные диалоги, пели песенки, перебрасывались колкими остротами и прибаутками. Местечковый часовщик или портняжий подмастерье на время отрывались от тусклой будничной жизни и превращались в героев старинных библейских легенд.

Это были истоки будущего сценического искусства, которое, кстати сказать, запрещалось суровой еврейской религией. И все-таки еврейский театр возник, хоть и при самых неблагоприятных условиях.

Его создателем был Авраам Гольдфаден (1840 – 1908). Сын бедного ремесленника, обучавшийся в казенной еврейской школе, Гольдфаден стал народным учителем. В затхлый мирок еврейского местечка он нес культуру, знания, а в сочиненных им песенках выражалось жизнелюбие, стойкость прибитых нуждой бедняков, много смеха, веселья, шуток, наивной радости. Он был не только собирателем народных сокровищ, но и их распространителем, он был создателем еврейского театра, автором текстов, режиссером, комедиантом, композитором, администратором и… ламповщиком.

В 1876 году поднялся занавес первого еврейского театра. Было это в Яссах, в Румынии, испытывавшей невзгоды русско-турецкой войны. Театр Гольдфадена просуществовал недолго. Набожные евреи считали сценическое искусство грехом. Ведь иудейство, запрещавшее идолопоклонство, относилось настороженно к изобразительному искусству — к живописи и скульптуре, а актер воспринимался как оживленная скульптура. Новорожденному еврейскому театру суждено было пройти путь скитаний и лишений. Гольдфаден гастролировал со своим театром по Румынии, побывал на Украине, посетил Польшу и однажды даже добился разрешения показать спектакли в Петербурге.

Гольдфаден был просветителем, но ему не хватало ни литературного таланта, ни артистичности. В 1887 году он попадает в Нью-Йорк, где издает газету на еврейском языке. Затем снова Европа, опять Америка. Снова театр, но уже для американских разбогатевших мещан, ищущих возможности посмеяться и поплакать «за свои деньги».

А между тем семена, брошенные Гольдфаденом в России, дают свои всходы, свои робкие побеги. Возникает целый ряд бродячих еврейских трупп. Актеры униженно выпрашивают разрешения на спектакли у царской администрации, на ломаном языке, своеобразном «волапюке», разыгрывают бездарные оперетты и трескучие мелодрамы. Нужда, нищета, обреченность на вечное прозябание — вот спутники этих несчастных париев театра. А между тем среди них было много талантливых актеров — Э. Каминская, Е. Вайсман, Я. Либерт, М. Фишзон и другие. Но им не хватало школы, той школы, которая, опираясь на национальные традиции, вырабатывает актерское мастерство, учит овладевать актерской техникой.

И вот я сижу в кабинете директора Еврейского камерного театра, государственного театра. В моих руках маленькая узкая афиша, выпущенная в 1919 году в Петрограде на русском языке. Как незаметно выглядела она, должно быть, на столбах и стенах петроградских зданий, среди декретов, воззваний и официальных приказов. Но афиша эта имеет историческое значение для еврейского театра. Она объявляет, что в Петрограде открывается «Еврейская театральная студия» под руководством А. М. Грановского. Это уже государственное учреждение, и цель его — создать еврейского актера и еврейский театр. «В школу принимаются, — гласит афиша, — лица не старше двадцати семи лет, желающие посвятить себя работе в еврейском театре». Из разных концов нашей страны, даже из-за границы, пришли молодые люди в суровые голодные дни в революционную столицу, чтобы вместе работать над созданием нового искусства. На улицах гремели выстрелы, у продовольственных лавок стояли очереди… Но среди разрухи и лишений шла большая созидательная работа, закладывался фундамент новой, социалистической культуры. И в маленькой еврейской студии царила радость творчества, поисков, а порой — горечь неизбежных ошибок…

Вот как Михоэлс описывает настроения первых месяцев работы Студии: «Мы бродили по просторным и холодным полупустым комнатам, и не верилось, что с молниеносной быстротой спаяемся мы в одну семью, которая дышит одним желанием.

Но это совершилось.

На улице бушевала буря революции…

И человеческие глаза и слишком человеческие думы испуганно и растерянно метались в хаосе разрушения и суете становления… И в это самое время, когда миры трещали, гибли, заменялись новыми мирами, случилось одно, быть может, маленькое, но великое для нас, евреев, чудо — родился Еврейский театр».

В таких же лирико-патетических тонах говорил мне об этом и А. М. Грановский при первой нашей встрече. Это был еще молодой, хотя и рано полысевший, несколько плотный, высокий человек. Держался он с подчеркнутой простотой и сдержанностью, но во всем его облике чувствовалась самоуверенность, властность характера. Говорил он спокойным, тихим голосом, в словах его часто звучала нескрываемая ирония.