И всюду снег. Превосходная световая аппаратура Камерного театра создает впечатление северной метели. Ледяная равнина выглядит как настоящая — белая, с синеватыми тенями, она уходит, вдаль и незаметно сливается с театральным небом. В финале, когда участники экспедиции везут на аэродром своего больного начальника, постепенно потухающий свет создает иллюзию вечерней снежной пустыни.
Конечно, это — театр, это — театральная сцена, где ледяной торос сколачивается из фанеры и выкрашивается в белую краску и где действующие лица, желая отдохнуть, усаживаются на льдины, удобные, как кресла.
Но в этом наивном театральном реализме Камерный театр нашел нужную меру. Сцена не отдает дешевой бутафорией, и даже радужная корона северного сияния, возникающая по заданию режиссера как раз под занавес в самый финальный момент спектакля, не вызывает скептической улыбки. Театр вместе с художником Татлиным нашел для этого спектакля тот стиль, который сочетает жизненную иллюзию обстановки и декоративных превращений со сценической условностью.
В этой своей новой постановке Камерный театр серьезен и сдержан в художественной выдумке. Он чувствует ответственность перед тем материалом, который дал жизнь спектаклю. Камерный театр вместе с драматургом С. Семеновым воспроизвел на сцене в слегка измененном виде героическую эпопею челюскинцев. Здесь все знакомо, все стало живой легендой. Каждая деталь вошла в историю, закрепилась в памяти многих миллионов людей. Но театр смело делает исторические события достоянием сцены.
С его подмостков читаются радиограммы правительства, отправленные в ледяной лагерь Шмидта, и произносятся известные всему миру имена Ляпидевского, Молокова, Каманина, Слепнева и других героев-летчиков. Люди на льду кричат «ура», как, наверно, кричали челюскинцы, обмениваются взволнованными репликами и лихорадочно работают над сооружением аэродрома. Драматург рассказывает в последовательном порядке основные этапы челюскинской драмы, начиная с дрейфа корабля во льдах и кончая отлетом больного Шмидта из лагеря.
Конечно, это только разрозненные документы, немногие куски героической эпопеи. Драматург не создал в «Не сдадимся» самостоятельного драматического произведения. Для этого образы пьесы сделаны слишком бедно и поверхностно, они не подняты до художественных обобщений. Документальные записи писателя Семенова — участника челюскинской экспедиции — не живут самостоятельной жизнью вне прямой их связи с историческими событиями в ледяном лагере Шмидта. Они представляют собой серию иллюстраций к этим событиям.
Но в этих неполных сценических иллюстрациях есть подлинность живых документов. За ними стоит сама действительность этих лет. Ведь все это было на самом деле, все это происходило в реальности в те дни, когда страна прислушивалась к постукиванию радиоаппарата Кренкеля. Наверно, так же ждали челюскинцы прилета аэропланов и так же они скользили по льду, пробираясь к аэродрому.
За театральной декорацией, за выученным жестом и за словами исполнителей стоит подлинный исторический факт, хорошо известный зрителю. И чем бесхитростней играют актеры, чем ближе к жизненному правдоподобию обстановка сцены, тем сильнее звучат в таком спектакле исторические события, рассказанные театром. В «Не сдадимся» есть моменты, которые по-настоящему волнуют аудиторию.
Как мы уже говорили, в «Не сдадимся» Камерный театр удачно использует многие приемы театральной феерии. Этот жанр забыт современным театром. В то же время он таит в себе большие возможности. Стиль и техника феерических представлений позволяют воспроизводить на сцене исторические военные события, научные экспедиции, сложные производственные процессы. Этот жанр наряду со зрелищной занимательностью имеет большое воспитательное значение. Мы создаем сейчас живописные панорамы, посвященные изображению крупных исторических событий революции. Почему нам не создать специального театра феерического жанра, где разыгрывались бы документальные исторические хроники, сделанные по типу «Не сдадимся», но в более широких зрелищных масштабах, и где можно было бы ставить на сцене целые эпопеи, как, например, осада Царицына, штурм Перекопа, оборона Петрограда? В таком театре можно было бы инсценировать научные романы, можно было бы рассказать героическую историю наиболее крупных строительств первой и второй пятилеток. Эти спектакли в особенности были бы полезны и интересны для молодежи. Опыт Камерного театра в «Не сдадимся» должен быть продлен и углублен в нашей театральной практике.
Но для Камерного театра значение этого спектакля не ограничивается тем, что он намечает жанр историко-революционной феерии. В нем есть та реалистическая простота, которой до сих пор не было, пожалуй, ни в одной постановке Камерного театра. За последние годы этот театр проделал значительную эволюцию в своей идейно-творческой практике. Показателем этой эволюции служит сильно изменившийся стиль актерского исполнения. От распевной декламации, от сверхпластического жеста театр все ближе подходит к реалистической трактовке образа и драматической ткани пьесы.
«Оптимистическая трагедия» была крупной победой театра на этом пути, но победой, которую театр одержал в союзе с, драматургом, на современном материале, на крупной и острой социальной тематике.
Последовавшая затем неудача с «Египетскими ночами» показала, что театр не учел, какие силы определили его успех в «Оптимистической трагедии». В «Египетских ночах» Камерный театр снова ушел к своему прошлому, воскресив прежнюю свою концепцию о примате «театральности» над темой и над идейным замыслом спектакля, снова применив свою теорию о драме как черновом сырье для режиссерского творчества. Все мы были свидетелями того, к каким печальным результатам привело такое безоглядное бегство театра в свое эстетическое прошлое. «Египетские ночи» оказались одним из самых неудачных спектаклей Камерного театра за годы революции. Лишенный отчетливого замысла, не имеющий в своей основе сколько-нибудь целостного драматического произведения, этот спектакль потерял и остроту того нового стиля, который театр стал приобретать за последнее время.
В «Не сдадимся» Камерный театр опять двигается по новому пути. При всех художественных недостатках пьеса Семенова принесла театру живой материал сегодняшних событий. В этом спектакле художественное мастерство театра осмысленно и подчинено отчетливому идейному замыслу. Оно становится жизненным и приобретает реалистическую остроту нового стиля.
Спектакль «На дне» в Московском Художественном театре имеет уже тридцатипятилетнюю биографию, но до сих пор сохраняет удивительную свежесть. Это — не музейный законсервированный спектакль. Он движется и живет вместе со временем. В него входят новые исполнители. Они приносят с собой новые мысли, изменяют отдельные роли, по-иному раскрывают тему того или иного образа. И в то же время спектакль сохранил свою стройность и единство замысла.
Это замечательное искусство сохранять спектакль живым в течение целых десятилетий, наполнять его свежей кровью и всегда поддерживать в нем легкое дыхание пока остается преимущественной привилегией Художественного театра. Большей частью в наших театрах — особенно в молодых — спектакли быстро блекнут, изнашиваются и остаются существовать как искаженные копии с когда-то живого полноценного произведения.
В особенности гибельное опустошение в спектаклях производит дублерство. Обычно оно бывает вынужденным и проводится как простое техническое мероприятие. Роль копируется дублером или по собственному желанию, или по требованию режиссера, стремящегося наиболее простыми путями сохранить нетронутым общий план постановки. В результате таких механических замен спектакль теряет безвозвратно свою органическую целостность. Когда-то задуманный и выполненный живым творческим коллективом, объединенным общими мыслями, — он становится мертвой моделью, для которой остается только путь распада. Из нее выветривается мысль, и актеры превращаются в ремесленников, в исполнителей чужого замысла.