— Ты обращался к своим сообщникам и открыто гово¬ рил о якобы нанесенных тебе обидах; ты осуждал законы, обязывающие граждан служить республике, когда ей при¬ ходится высылать против врагов свой флот. — Трудно молчать, синьор, когда сердце переполнено. — Вы также сговаривались целой толпой прийти во дворец и от имени черни, живущей на Лидо, требовать, чтобы дож отпустил твоего внука. — Нашлись великодушные люди, синьор, которые предлагали это, но остальные советовали обдумать все как следует, прежде чем браться за такое рискованное дело. —■ А ты — каково было твое мнение? — Я стар, ваша светлость, и, хоть не привык, чтобы меня допрашивали знатные сенаторы, все же я достаточ¬ но насмотрелся на то, как управляет республика Святого Марка, чтобы усомниться, будто несколько безоружных рыбаков и гондольеров будут выслушаны без... — Ах, вот как! Значит, гондольеры тоже на твоей стороне! А я-то думал, что они с завистью и досадой от¬ несутся к победе человека, не принадлежащего к их со¬ словию. — Гондольеры тоже люди, им, как и всем людям, трудно было сдержать свои чувства, когда они оказались побежденными, но, услыхав, что у отца отняли сына, они также не могли сдержать свои чувства. Синьор,продол- жал Антонио с глубокой искренностью и поразительным простодушием, — в городе будет много недовольных, если мальчик останется на галерах! — Это твое мнение. А много ли гондольеров было на Лидо? — Когда увеселения закончились, ваша светлость, они начали приходить целыми сотнями, и надо отдать долж¬ ное этим великодушным людям: в своей любви к справед¬ ливости они забыли о собственной неудаче. Черт возьми, эти гондольеры совсем не такой уж плохой народ, как думают некоторые, — они такие же люди, как все, и мо¬ гут посочувствовать человеку не хуже других! Секретарь остановился, ибо он уже исполнил свою обязанность. В мрачной комнате воцарилось глубокое мол¬ чание. После короткой паузы один из судей заговорил. — Антонио Веккио, — произнес он, — ведь ты сам служил на упомянутых галерах, к которым питаешь те¬ 156

перь такое отвращение, и, как я слышал, служил с честью? — Я исполнил свой долг перед Святым Марком, синьор. Я сражался с нехристями, но к тому времени у меня уже выросла борода и я научился отличать добро от зла. Нет долга, который все мы выполняем с большей охотой, чем защита островов и лагун. — И всех остальных подвластных республике земель. Не следует проводить различие между отдельными вла¬ дениями государства. — Существует мудрость, какой господь просветил ве¬ ликих, скрыв ее от бедных и слабых духом. Я вот никак не могу взять в толк, почему Венеция, город, построен¬ ный на нескольких островах, имеет больше прав владеть Корфу или Кандией, чем турки — нами. — Как! Неужели ты смеешь сомневаться в правах республики на завоеванные ею земли?! А может, и все рыбаки так же дерзко отзываются о славе республики? — Ваша светлость, я плохо понимаю права, которые приобретаются насилием. Господь бог дал нам лагуны, но я не знаю, дал ли он нам еще что-нибудь. Слава, о кото¬ рой вы говорите, может быть, не утруждает плечи сена¬ тора, ио она тяжким бременем давит сердце рыбака. — Дерзкий человек, ты говоришь о том, чего не разу¬ меешь! — К несчастью, синьор, природа не дала силы разума тем, кого она наделила великой силой переносить стра¬ дания. Наступила напряженная тишина. — Ты можешь удалиться, Антонио, — сказал судья, который, по-видимому, председательствовал на этих засе¬ даниях Совета Трех. — Ты никому не скажешь ни слова о том, что здесь происходило, и будешь ждать непрере¬ каемого правосудия Святого Марка, зная, что оно неми¬ нуемо свершится. — Благодарю вас, пресветлый сенатор, и подчиняюсь вашему приказу, но сердце мое переполнено, и я хотел бы сказать несколько слов о своем мальчике, прежде чем покину это высокое общество. — Говори, здесь ты можешь свободно высказать все свои желания и печали, если они у тебя есть. Для Свя¬ того Марка нет большего удовольствия, чем выслушивать желания своих детей. 157

— Я вижу, клевещут на республику те, кто называют ее властителей бессердечными честолюбцами! — восклик¬ нул старик с благородной пылкостью, не обращая внима¬ ния на суровое предостережение, сверкнувшее в глазах Якопо. — Сенаторы тоже люди, среди них есть и дети и отцы, так же как среди нас, жителей лагун! — Говори, но воздержись от мятежных и постыдных речей, — полушепотом предупредил его секретарь. — Про¬ должай. — Мне осталось теперь сказать вам немного, синьоры. Я не привык хвастать своими заслугами перед государ¬ ством, но человеческой скромности приходится иногда уступать место человеческой природе. Вот эти шрамы я получил в дни, которыми гордится Святой Марк, на пере¬ довой галере флота, сражавшегося у Греческих островов. Отец моего дорогого мальчика тогда оплакивал меня так же, как я теперь оплакиваю его сына. Да, хоть и стыдно в этом признаться людям, но сказать правду, разлука с мальчиком заставила меня проливать горькие слезы оди¬ ночества в ночной тьме. Много недель я находился между жизнью и смертью, а когда выздоровел и вернулся к своим сетям и своей ра¬ боте, не стал удерживать сына, которого звала респуб¬ лика. Он пошел вместо меня навстречу нехристям — и не вернулся домой. Эта служба была долгом взрослых, умуд¬ ренных опытом мужей, дурное общество галерных греб¬ цов уже не смогло бы воспитать в них безнравственности. Но, когда в когти дьявола толкают детей, отец ие может не горевать, и — если это слабость, я готов в ней при¬ знаться — у меня теперь нет того мужества и той гордо¬ сти, чтобы послать свое дитя навстречу опасностям войны и влиянию развращенных людей, как в дни, когда дух мой был так же крепок, как мои мускулы. Верните же мне моего мальчика, и до того дня, когда он проводит мое старое тело в песчаную могилу, я сумею с помощью святого Антония внушить ему больше твер¬ дости в любви к добру, научить его жить так, чтобы ни¬ какой предательский ветер соблазна не сбивал его лодку с верного пути. Синьоры, вы богаты, сильны, окружены славой, и, хотя самим вашим знатным происхождением и богатством вы можете быть доставлены перед искуше¬ нием творить зло, вы ничего не знаете о тех испытаниях, каким подвергаются бедняки. Что значит искушения са-? 158

мого святого Антония но сравнению с теми, с которыми сталкивается человек в порочном обществе галерных матросов! И еще, синьоры, — хотя, быть может, это вас рассердит, — я скажу, что если у старика не осталось на свете ни одного близкого человека, которого он мог бы прижать к своей груди, кроме единственного мальчика, то хорошо, если б Святой Марк вспомнил, что даже рыбак с лагун имеет такие же человеческие чувства, как и цар¬ ственный дож. Все это я говорю, благородные синьоры, движимый горем, а не злобой; ведь я только хочу вер¬ нуть свое дитя и умереть в мире и со знатными людьми, и с теми, кто мне ровня. — Можешь идти, — сказал один из Трех. — Еще не все, синьор; я хочу сказать кое-что о тех, кто живет на лагунах и кто громко негодует, когда юно¬ шей загоняют на галеры. — Мы готовы выслушать их мнение. — Благородные синьоры, если б я стал слово в слово повторять все, что они говорят, это было бы оскорби¬ тельно для вашего слуха! Человек остается человеком, лишь пречистая дева и святые принимают поклонение и молитвы тех, кто носит куртку из грубой шерсти и шапку рыбака. Я хорошо понимаю свой долг перед сенатом и воздержусь от таких грубых речей. Я не стану повторять их бранные слова, синьоры, но они говорят, что Святой Марк должен прислушиваться к смиреннейшим своим подданным не меньше, чем к самым богатым и знатным; что ни один волос не должен упасть с головы рыбака так же, как если бы эту голову венчал «рогатый чепец»; и что не следует человеку клеймить того, на ком сам господь не поставил печати своего гнева. — Неужели они смеют рассуждать так? — Не знаю, рассуждают они или нет, благородный синьор, но так они говорят, и это святая правда. Мы, бед¬ ные люди с лагун, встаем с зарей, чтобы закинуть свои сети, а к ночи возвращаемся домой к своей скудной пище и жесткой постели; но мы бы на это не сетовали, лишь бы сенаторы считали нас людьми и христианами. Я хо¬ рошо знаю, что бог не всех оделил равно; ведь часто слу¬ чается, что я выбираю из моря пустую сеть, в то время когда мои товарищи кряхтят от натуги, вытаскивая свой улов; это делается в наказание за мои грехи или чтоб смирить мое сердце; но выше сил человеческих заглянуть 159