— Ты хорошо знаешь дворец и тюрьму, Карло? — Лучше, чем хотел бы, милая Джельсомина. Но к чему эти вопросы сейчас, когда я спешу туда? Кроткая Джельсомина не ответила. Ведя уединенную жизнь, она была всегда бледна, как цветок, взращенный без солнца, но, услышав этот вопрос, побледнела больше обычного. Зная простодушие девушки, Якопо внима¬ тельно посмотрел на ее выразительное лицо. Затем, бы¬ стро подойдя к окну, он выглянул на улицу — его взору предстал узкий темный канал. Якопо пересек галерею и снова бросил взгляд вниз: тот же темный водный путь тянулся меж каменными громадами зданий к набережной и порту. — Джельсомина! воскликнул Якопо, отшатнув¬ шись. — Ведь это Мост Вздохов! — Да, Карло. Ты когда-нибудь проходил здесь? Ни разу. И не понимаю, почему я здесь сейчас. Я часто думаю, что мне предстоит когда-нибудь перейти этот роковой мост, но я не мог и мечтать о таком страже. Глаза Джельсомины радостно заблестели, и она весело улыбнулась. — Со мной ты никогда не пойдешь по этому мосту к своей гибели. — В этом я уверен, добрая Джессина,— сказал Якопо, взяв девушку за руку. — Но ты задала мне загадку, ко¬ торую я не могу разгадать. Ты часто входишь во дворец ;через эту галерею? — По ней никто не ходит, кроме стражников да осу¬ жденных; ты это, наверно, и сам слышал. Но мне вот дали ключи и показали все повороты коридоров, чтобы я смогла водить тебя здесь. — Боюсь, Джельсомина, я был слишком счастлив, встретив тебя, чтобы заметить, как должно было подска¬ зать мне благоразумие, что сенат проявил редкостную доброту, позволив мне наслаждаться твоим обществом. — Ты жалеешь, что узнал меня, Карло? Укор, прозвучавший в ее грустном голосе, тронул браво, и он поцеловал руку девушки с истинно итальян¬ ским пылом. — Я бы тогда жалел о единственных счастливых днях моей жизни за многие годы, — сказал Якопо. — Ты для тиеня, Джессина, как цветок в пустыне, как чистый ручей для; жаждущего или искра надежды для осужденного* 247

Нет, нет! Ни на мгновение не пожалел я, что узнал тебя, моя Джельсомина! — Мне было бы больно узнать, что я только приба¬ вила тебе огорчений. Я молода, не знаю жизни, но и мне понятно, что тем, кого любим, мы должны приносить ра¬ дость, а не страдание. — Твоя добрая душа научила тебя этому. Но не кажется ли тебе странным, что такому человеку, как я, разрешили посещать тюрьму без других прово¬ жатых? — Мне это не казалось странным, Карло, но, конечно, это не совсем обычно. — Мы приносили столько радости друг другу, дорогая Джессина, и проглядели то, что должно было нас встре¬ вожить. — Встревожить? — Ну, по крайней мере, насторожить. Ведь коварные сенаторы оказывают милость, лишь преследуя какую-то свою цель. Но прошлого не вернуть; и все равно, я буду помнить каждое мгновение, проведенное с тобой. А теперь пойдем дальше. Омраченное лицо Джельсомины прояснилось, но она по-прежнему не трогалась с места. — Говорят, немногие из ступивших на этот мост воз¬ вращаются снова к жизни, — сказала девушка дрожащим голосом. — А ты даже не спросишь, почему мы здесь, Карло! Недоверие мелькнуло в глазах браво, когда он метнул взгляд на кроткую девушку. Но выражение отваги, к ко¬ торому она так привыкла, не оставило его лица. — Если ты хочешь, чтобы я был любопытен, пожа¬ луйста, — сказал он. — Зачем ты пришла сюда и более того — раз мы здесь, чего ты медлишь? — Наступает лето, Карло, — шепнула она еле слыш¬ но, — и мы напрасно искали бы в камерах... — Я понял, — сказал он. — Идем дальше! Джельсомина с грустью посмотрела в лицо своему спутнику, но, не заметив на нем признаков страдания, которое он испытывал, двинулась дальше. Якопо говорил хрипло; привыкший всегда скрывать свои чувства, он не проявил слабости и теперь, ибо знал, какое страдание причинит этому нежному и верному существу, отдавшему ^ему всю свою искреннюю и преданную любовь, в заро¬ 248

ждении которой равно сыграли роль и образ жизни Джельсомины и ее природное чистосердечие. Для того чтобы читатель понял намеки, казавшиеся столь ясными нашим влюбленным, необходимо объяснить еще одну отвратительную черту политики Венецианской республики. Что бы ни утверждало государство в своих официаль¬ ных заявлениях, истинный характер управления страной безошибочно проявляется в том, как эти заявления осу¬ ществляются практически. Правительства, созданные для народного блага, неохотно и осторожно применяют силу, считая своим долгом защищать, а не притеснять слабых;1 но чем эгоистичнее становится правление, тем страже и безжалостнее методы, к которым прибегают власть иму-. щие. Так в Венеции, где вся политическая система дер¬ жалась на узкой олигархии, сенат в своем рвении не по¬ щадил даже достоинства номинального властителя, и Дво¬ рец Дожей был осквернен существованием в нем темниц. Это величественное здание имело отдельные камеры для лета и для зимы. Читатель, быть может, готов надеяться, что узникам таким образом оказывали некоторое снисхо¬ ждение, но это значило бы лишь приписывать милосер¬ дие организации, представители которой до последней ми¬ нуты ее существования не одарили ее никакими челове¬ ческими добродетелями. О страданиях узника никто не задумывался: его зимняя камера находилась ниже уровня каналов; летом же он томился под свинцовой крышей, где задыхался от палящего южного солнца. Как читатель, ве¬ роятно, уже догадался, Якопо проник в тюрьму ради какого-то заключенного; это краткое объяснение поможет читателю понять тайные намеки спутницы браво. Тот, кого они искали, был действительно переведен из сырого застенка, где он мучился зимой и весной, в раскаленную камеру под крышей. Джельсомина шла впереди с грустным видом, глубоко разделяя горе своего спутника, но считая ненужным оття¬ гивать долее это свидание. Ей пришлось сообщить ему весть, которая страшно угнетала ее душу, и, подобно большинству людей с мягким характером, она мучилась этой обязанностью, но теперь, исполнив свой долг, почув¬ ствовала заметное облегчение. Они поднимались по беско¬ нечным лестницам, открывали и закрывали бесчисленные двери, молча пробирались по узким коридорам, прежде. 249

чем достигли цели. Пока Джельсомина выбирала ключ из большой связки, чтобы отпереть дверь, браво с трудом вдыхал раскаленный воздух. Они обещали, что это больше не повторится! — сказал он. — Но изверги не помнят своих клятв! — Карло! Ты забыл, что мы во Дворце Дожей, шеп¬ нула девушка, пугливо оглянувшись по сторонам. — Я не забываю ничего, что касается республики! Вот где держу! — сказал Якопо, ударив себя по лбу. —* Остальное хранится в моем сердце. Это не может длиться вечно, бедный Карло, при¬ дет и конец. Ты права, — хрипло ответил браво. — И даже рань¬ ше, чем ты думаешь! Но это неважно. Открой дверь. Джельсомина медлила, но, встретив нетерпеливый взгляд браво, отперла дверь, и они вошли. — Отец! — воскликнул браво, опускаясь на соломен¬ ную подстилку, лежавшую прямо на полу. Истощенный и слабый старик поднялся, услышав это слово, и его глаза — глаза человека с помутившимся разу¬ мом — заблестели в ту минуту еще ярче, чем глаза его сына. — Я боялся, отец, что ты заболеешь от этой резкой перемены, — сказал браво, опустившись на колени рядом с подстилкой. — Но твои глаза, твои щеки, весь вид го¬ раздо лучше, чем был в том сыром подвале. — Мне здесь хорошо, — ответил узник. — Тут светло. Может быть, слишком светло, но если бы ты знал, мой мальчик, как радостно видеть день после такой долгой ночи! -- Ему лучше, Джельсомина! Они еще не убили его. Посмотри, и глаза у него блестят, и на щеках румянец! — Когда после зимы узников выводят из нижних темниц, они всегда так выглядят, — прошептала девушка. — Какие новости, сынок? Как мать? Браво опустил голову, чтобы скрыть боль, которую вызвал у него этот вопрос, заданный, наверно, уже в сотый раз. — Она счастлива, отец, как может быть счастлива вдали от тебя, которого так любит. — Она меня часто вспоминает? Последнее слово, что я слышал от нее, было твое имя. 250

- Отец! — воскликнул браво, опускаясь па соломенную подстилку, лежавшую прямо на полу.

А как твоя кроткая сестра? Ты о ней ничего не говоришь. — Ей тоже хорошо, отец. — Перестала ли она считать себя невольной причиной моих страданий? — Да, отец. — Значит, она больше не мучается тем, чему нельзя помочь? Браво взглянул на бледную, безмолвную Джельсоми- ну, словно ища поддержки у той, которая разделяла его горе. — Она больше не мучается, отец, — произнес он, си¬ лясь говорить спокойно. — Ты всегда нежно любил сестру, мальчик. У тебя доброе сердце, я-то уж знаю. Если бог и наказал меня, то он же и осчастливил хорошими детьми! Наступила долгая пауза, во время которой отец, ка¬ залось, вспоминал прошлое, а сын радовался тому, что наступило молчание: вопросы старика терзали его душу — ведь те, о ком он расспрашивал, давно умерли, пав жертвами семейного горя. Старик задумчиво посмотрел на сына, по-прежнему стоявшего на коленях, и сказал: — Вряд ли твоя сестра когда-нибудь выйдет замуж... Кто захочет связать себя с дочерью осужденного? — Она и не думает об этом... Ей хорошо с матерью! — Этого счастья республика не сможет ее лишить. Есть хоть какая-нибудь надежда повидаться с ними? — Ты увидишь мать... Да, в конце концов тебе доста¬ вят эту радость. — Как давно я никого из родных, кроме тебя, не ви¬ дел! Опустись на колени, я хочу тебя благословить. Якопо, который поднялся было, вновь опустился на колени, чтобы получить родительское благословение. Губы старика шевелились, а глаза были обращены к небу, но слов его не было слышно. Джельсомина склонила голову и присоединила свои молитвы к молитвам узника. Когда эта немая сцена кончилась, Якопо поцеловал иссохшую руку отца. — Есть надежда на мое освобождение? — спросил ста¬ рик. — Обещают ли они, что я снова увижу солнце? — Да. 252