— Хоть бы исполнились их обещания! Все это страш¬ ное время я жил надеждой. Ведь я, кажется, нахожусь в этих стенах уже больше четырех лет. Якопо ничего не сказал, ибо знал, что старик помнил время только с тех пор, как сыну разрешили посещать его. — Я все надеюсь, что дож вспомнит своего старого слугу и выпустит меня на свободу. Якопо снова промолчал, ибо дож, о котором говорил отец, давно умер. — И все-таки я должен быть благодарен, дева Мария и святые не забыли меня. Даже в неволе у меня есть развлечения. — Вот и хорошо! воскликнул браво. — Как же ты смягчаешь здесь свое горе, отец? — Взгляни сюда, мальчик, — сказал старик, глаза ко¬ торого лихорадочно блестели, что было следствием недав¬ ней перемены камеры и признаком развивающегося сла¬ боумия. — Ты видишь трещинку в доске? От жары она становится все шире; с тех пор как я живу в этой камере, расщелинка увеличилась вдвое, и мне иногда кажется, что, когда она дотянется вот до того сучка, сенаторы сжа¬ лятся и выпустят меня отсюда. Такая радость смотреть, как трещинка растет и растет с каждым годом! — И это все? — Нет, у меня есть и другие развлечения. В прошлом году в камере жил паук; он плел свою паутину вон у той балки. Я очень любил смотреть на него. Как думаешь, он вернется сюда? — Сейчас его не видно, — тихо сказал браво. — Все-таки я надеюсь, он вернется. Скоро прилетят мухи, и тогда он снова выползет за добычей. Они могут ложно обвинить меня и разлучить на долгие годы с же¬ ной и дочерью, но они не должны лишать меня всех моих радостей! Старик смолк и задумался. Какое-то детское нетерпе¬ ние загорелось в его глазах, и он переводил взгляд с тре¬ щины в доске — свидетельницы его долгого заточения —* на лицо сына, словно вдруг усомнившись в своих ра¬ достях. — Ну что ж, пусть заберут и паука! — сказал он, спрятав голову под одеяло. — Я не стану их проклинать! — Отец! 253

Узник не отвечал. — Отец! — Якопо! Теперь умолк браво. Хотя душа его рвалась от нетер¬ пеливого желания взглянуть в открытое лицо Джельсо- мины, которая слушала затаив дыхание, он ие решался даже украдкой посмотреть в ее сторону. — Ты слышишь меня, сын? — сказал старик, высовы¬ вая голову из-под одеяла. — Неужели у них хватит же¬ стокости выгнать паука из моей камеры? — Они оставят тебе это удовольствие, отец, ведь оно не грозит ни их власти, ни славе. Пока сенат держит народ за горло и сохраняет при этом свое доброе имя, твоей радости не станут завидовать! Ну хорошо. А то я боялся: ведь грустно лишиться единственного друга в камере! Якопо как мог старался успокоить старика и поне¬ многу перевел разговор на другие предметы. Он положил рядом с постелью свертки с едой, которые ему было до¬ зволено приносить, и, еще раз обнадежив отца скорым освобождением, собрался уходить. — Я постараюсь верить тебе, сын мой, *— сказал ста¬ рик; у него были основания сомневаться в том, что он слышал уже много раз. Я сделаю все, чтобы верить. Скажи матери — я всегда думаю о ней и молюсь за нее, и от имени твоего несчастного отца благослови сестру. Браво покорно опустил голову, всячески стремясь уклониться от дальнейшего разговора. По знаку отца он вновь стал на колени и получил прощальное благослове¬ ние. Затем, приведя в порядок камеру и попытавшись увеличить щели между досками, чтобы воздух и свет сво¬ боднее проходили в помещение, Якопо вышел. Браво и Джельсомина не проронили ни слова, идя за¬ путанными коридорами, по которым они, раньше подня¬ лись наверх, пока снова не очутились на Мосту Вздохов. Здесь редко ступала человеческая нога, поэтому девушка с чисто женской сообразительностью выбрала это место для разговора с Якопо. — По-твоему, он изменился? спросила она, присло¬ нившись к арке. — Очень. Ты думаешь о чем-то страшном! *=- Я не умею притворяться перед тобой, Джельсомина. 254

•— Но ведь есть надежда. Ты же сам сказал ему, что; есть надежда! — Пресвятая дева Мария, прости мне этот обман! Ему недолго осталось жить, и я не мог лишить его по¬ следнего утешения. — Карло! Карло! Почему же ты так спокоен? В пер¬ вый раз ты говоришь об этой несправедливости так спо¬ койно! ^ Это потому, что освобождение его близко. — Но ведь ты только сейчас говорил, что для него нет спасения, а теперь —»что скоро придет освобожде¬ ние! — Его принесет смерть. Перед ней бессилен даже гнев сената. — Неужели конец близок? Я не заметила перемены. ^ Ты добра и предана своим друзьям, милая Джель- сомина, но о многих жестокостях не имеешь никакого представления, для тех же, кто, как я, повидал на своем веку немало зла, мысль о смерти приходит часто. Страда¬ ния моего бедного отца скоро кончатся, потому что силы покидают его! Но, даже если бы это было не так, можно было предвидеть, что у них найдутся средства ускорить его конец. — Уж не думаешь ли ты, что кто-то в тюрьме причи¬ нит ему зло? — Тебе и всем, кто с тобой, я верю! Это святые по¬ местили сюда твоего отца и тебя, Джельсомина, чтобы злодеи не имели слишком большой власти на земле. — Я не понимаю, Карло, но тебя часто трудно понять. Твой отец произнес сегодня имя, которое я бы никак не хотела связывать с тобой. Браво быстро кинул на девушку беспокойный и по¬ дозрительный взгляд и затем цоспешно отвернулся. — Он назвал тебя Якопо! — продолжала она. Иногда устами мучеников глаголят святые! Неужели ты думаешь, Карло, отец подозреваёт се¬ нат в том, что он хочет прибегнуть к услугам этого чу¬ довища? — В этом нет ничего удивительного: сенат нанимал людей и похуже. Но, если верить тому, что говорят, они хорошо с ним знакомы. — Не может быть! Я знаю, ты разгневан на сенат за горе, которое он причинил вашей семье, но неужели ид 255

веришь, что он когда-нибудь имел дело с наемным убий¬ цей? — Я повторил лишь то, что каждый день слышу на каналах. — Я бы очень хотела, Карло, чтобы отец не называл тебя тем страшным именем! — Ты слишком благоразумна, чтобы огорчаться из-за одного слова, Джельсомина. Но что ты скажешь о моем несчастном отце? — Наше сегодняшнее посещение было не похоже на все остальные, в которых я сопровождала тебя. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что раньше и тебя са¬ мого не оставляла надежда, которой ты подбадривал отца, а теперь отчаяние будто приносит тебе какое-то жуткое удовольствие. — Твоя тревога обманывает тебя, — возразил браво еле слышным голосом. — Тревога обманывает тебя, Джель¬ сомина. Не будем больше говорить об этом. Сенат в кон¬ це концов окажет нам справедливость. Это почтенные люди, высокого рода и знатных семей. Было бы безумием не доверять этим патрициям. Разве ты не знаешь, что тот, у кого в жилах течет благородная кровь, свободен от всех слабостей и соблазнов, которым подвержены мы, люди низкого происхождения? Такие люди от рождения стоят выше слабостей, присущих простым смертным; они никому и ничем не обязаны, и поэтому непременно будут справедливы! Тут все разумно, и нечего в этом сомне¬ ваться! — Сказав это, браво с горечью рассмеялся. — Ты шутишь, Карло. Каждый может причинить зло другому. Только те, кому покровительствуют святые, не творят зла. — Ты рассуждаешь так потому, что живешь в тюрьме и молишься непрерывно. Нет, глупенькая, есть люди, ко¬ торые из поколения в поколение рождаются мудрыми, честными, добродетельными, храбрыми, неподкупными и созданными для того, чтобы бросать в тюрьмы тех, кто родился в нищете! Где ты провела свою жизнь, Джельсо¬ мина, чтобы не почувствовать эту истину, пропитавшую даже воздух, которым ты дышишь? Ведь это же ясно, как день, и очевидно... очевидно, как эти стены! Робкая девушка отшатнулась и, казалось, едва не по¬ бежала прочь, от браво: ни разу за все их бесчисленные встречи и откровенные беседы она не слышала такого 256

горького смеха и не видела такого неистовства в его взгляде. — Я могу подумать, Карло, что отец назвал тебя тем именем не случайно, — сказала она наконец, придя в себя и укоризненно взглянув на все еще взволнованное лицо браво. — Это дело родителей называть своих детей, как они хотят... Но довольно об этом. Я должен идти, милая Джельсомина, и покидаю тебя с тяжелым сердцем. Ничего не подозревавшая Джельсомина сразу же по¬ забыла о своей тревоге. Расставание с человеком, извест¬ ным ей под именем Карло, часто наводило на нее грусть, но теперь у нее на душе было особенно горько от этих слов, хотя она и сама не знала почему. — Я знаю, у тебя свои дела, и о них нельзя забы¬ вать. Хорошо ли ты зарабатывал на своей гондоле в по¬ следнее время? — Нет, я и золото — мы почти незнакомы! И потом, ведь власти всю заботу о старике оставили мне. — Ты знаешь, Карло, я не богата, но все, что у меня есть — твое, — сказала Джельсомина чуть слышно. — И отец мой беден, иначе он не стал бы жить страданиями других, храня ключи от тюрьмы. — Он причиняет меньше зла, чем те, кто нанял его! Если у меня спросят, хочу ли я носить «рогатый чепец», нежиться во дворцах, пировать в роскошных залах, весе¬ литься на таких празднествах, как вчерашнее, участво¬ вать в тайных советах и быть бессердечным судьей, обре¬ кающим своих ближних на страдания, или же служить простым ключником в тюрьме, я бы ухватился за послед¬ нюю возможность, не только как за более невинную, но и куда более честную! — Люди рассуждают иначе, Карло. Я боялась, что ты постыдишься взять в жены дочь тюремщика. А те¬ перь, раз ты так спокойно говоришь об этом, не скрою от тебя —я плакала и молила святых, чтобы они даро¬ вали мне счастье стать твоей женой. — Значит, ты не понимаешь ни людей, ни меня! Будь твой отец сенатором или членом Совета Трех и если бы это стало известно, у тебя были бы причины печалить¬ ся... Но уже поздно, Джельсомина, на каналах темнеет, и я должен идти. 257