мого конца. А их упадок, когда наступил, был и быстрым и безболезненным. Всю весну траппер еще выходил с пле¬ менем на охоту, но к началу лета ноги вдруг отказались служить. Его тело быстро слабело, а с ним и умственные способности. Пауни думали уже, что скоро лишатся му¬ дрого советника, которого научились любить и уважать. Но лампада жизни, чуть мерцая, все не хотела угаснуть. В утро того дня, когда прибыл Мидлтон, к умирающему, казалось, вернулась вся его прежняя сила. Он, как бывало, не скупился на полезные наставления и временами, узна¬ вая, останавливал глаза на ком-либо из друзей. Но это было как бы последнее прощание, с которым обратился к миру живых тот, чей дух уже считали отлетевшим, хотя в теле еще теплилась жизнь. Подведя своих гостей к умирающему, Твердое Сердце помолчал с минуту — не только для приличия, но и в искренней печали,— затем слегка наклонился и спросил: — Слышит мой отец слова своего сына? — Говори,— ответил траппер глухо, но в окружающей тишине его слова прозвучали с отчетливостью, от которой становилось страшно.— Я покидаю селенье Волков и скоро буду так далеко, что твой голос не дойдет до меня. — Пусть мудрый вождь не тревожится, отправляясь в путь,— продолжал Твердое Сердце, в искреннем горе забы¬ вая, что другие ждут, когда и им можно будет обратиться к его названому отцу.— Сто Волков будут очищать его тропу от терновника. — Пауни, я умираю, как жил, христианином! — снова заговорил траппер с такою силой в голосе, что слушавшие встрепенулись, точно при звуке трубы, когда ее призывы, сперва лишь еле доносившиеся из глухой дали, вдруг сво¬ бодно разнесутся в воздухе.— Как пришел я в жизнь, так я хочу и уйти из жизни. Человеку моего племени не нужно ни коня, ни оружия, чтобы предстать пред Великим духом. Он знает, какого цвета моя кожа, и сообразно с тем, как был я одарен, будет он судить меня за мои дела. — Мой отец расскажет моим молодым воинам, сколько сразил он мингов и какие совершал он дела доблести и справедливости, чтобы они научились ему подражать. — Хвастливый язык не слушают в небе белого чело¬ века! — торжественно возразил старик.— Великий дух ви¬ дел все, что я делал. Глаза его всегда открыты. Что было сделано хорошо, он запомнил; неправые мои дела он не 405

забудет наказать, хотя наказывает он милосердно. Нет, сын мой, бледнолицый не может петь перед богом хвалы самому себе и надеяться, что бог их примет. Несколько разочарованный, молодой предводитель пле¬ мени скромно отступил, пропуская к умирающему воинов, вновь прибывших. Мидлтон взял исхудалую руку траппера и срывающимся голосом назвал себя. Старик слушал, как слушает человек, чьи мысли заняты совсем другим пред¬ метом; но, когда дошло до его сознания, кто с ним говорит, в его померкших глазах отразилась радость узнавания. — Я надеюсь, ты не забыл тех, кому ты оказал боль¬ шую помощь! — сказал в заключение Мидлтон.— Мне бы¬ ло бы горько думать, что я не удержался в твоей памяти. — Я мало что забыл из того, что видел,— возразил траппер.— Я у завершения длинной череды тяжелых дней, но нет среди них ни одного, от которого я хотел бы отве¬ сти глаза. Я помню и тебя, и всех твоих спутников. И тво¬ его деда, того, что был раньше тебя... Я рад, что ты вер¬ нулся в прерию, потому что мне нужен человек, говоря¬ щий на моем родном языке, а торговцам в этих краях нельзя доверять. Можешь ты исполнить одну просьбу уми¬ рающего старика? — Скажи только, что,— ответил Мидлтон,— все будет сделано. — Это далекий путь... чтобы посылать такие пустя¬ ки,— продолжал старик; он говорил отрывисто, с останов¬ ками — не хватало сил и дыхания.— Путь далекий и тя¬ желый, но доброту и дружбу забывать нельзя. Есть селе¬ ние в горах Отсего... — Я знаю это место,— перебил Мидлтон, видя, что тому все труднее говорить.— Скажи, что нужно сделать. — Возьми это ружье... сумку для пуль... рог и пошли человеку, чье имя проставлено на замке ружья... один тор¬ говец вырезал мне буквы ножом... потому что я давно со¬ бирался послать другу... в знак моей любви. — Будет послано. Чего ты хотел бы еще? — Мне больше нечего завещать. Свои капканы я отдаю моему сыну-индейцу, потому что он добр и верно держит слово. Пусть он станет предо мной. Мидлтон объяснил вождю, что сказал траппер, и ото¬ шел, уступив ему место. — Пауни,— продолжал старик, меняя язык, как он это делал обычно, в зависимости от того, к кому обращал он 406

свои слова, а иногда и в соответствии с выражаемой мыслью,— есть обычай у моего народа, чтобы отец давал благословение сыну, перед тем как закроет навеки глаза. Свое благословение я даю тебе. Прими его. Потому что мо¬ литвы христианина никогда не сделают тропу справедли¬ вого воина к блаженным прериям ни длинней, ни терни¬ стей! Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь вновь. Есть много различных преданий о месте, где обитают Добрые Духи. Не пристало мне, хотя я стар и опытен, выставлять свое мнение против мнения целого народа. Ты веришь в блаженные прерии, я разделяю веру моих отцов. Если верно и то и другое, мы расстаемся навеки; но если ока¬ жется, что под разными словами скрыт один и тот же смысл, то мы еще будем стоять рядом, пауни, пред лицом вашего Ваконды, который будет не кем иным, как моим бо¬ гом. Можно многое сказать в пользу обеих вер, потому что каждая, видно, хороша для своего народа, и это несом¬ ненно так и было предназначено. Боюсь, я был не во всем таков, каким должно быть белому человеку,— недаром мне жаль навсегда расстаться с ружьем и с радостями охоты. Вся вина за это лежит на мне самом — потому что не он здесь в ответе. Да, Гектор,— продолжал он, стараясь на¬ щупать уши собаки,— наконец пришло нам время разлу¬ читься, песик, а охота будет долгая. Ты был честной и смелой собакой — и верной! Ты не можешь, пауни, зако¬ лоть собаку на моей могиле, потому что христианский пес где пал, там и лежать ему вовек, но из любви к ее хозя¬ ину ты будешь добрым к ней, когда я умру. — Слова моего отца вошли в мои уши,— ответил Твер¬ дое Сердце и почтительным жестом выразил свое согласие. — Слышишь, песик, что обещал вождь? — спросил траппер, стараясь привлечь внимание того, что ему пред¬ ставлялось его собакой. Не встретив ответного взгляда, не услышав дружеского тявканья, старик попробовал засунуть пальцы между хо¬ лодных губ. И тогда правда молнией пронзила его мысль, хотя обман еще не раскрылся ему во всей полноте. Отки¬ нувшись в своем кресле, он поник головой, как иод тяже¬ лым и нежданным ударом. Пока он был в забытьи, два молодых индейца поспешили унести чучело с той тонко¬ стью чувства, которое толкнуло их на благородный обман. — Собака мертва! — прошептал траппер после долгого молчания.— Собакам, как и человеку, отмерен срок. Гек¬ 407

тор честно прожил свою жизнь!.. Капитан,— добавил он, силясь поманить рукой Мидлтона,— я рад, что ты приехал, потому что эти индейцы — они добры и благожелательны, как свойственно их природе, но не те они люди, чтобы как следует похоронить белого человека. И еще я думал об этой собаке у моих ног. Нехорошо, конечно, укреплять лю¬ дей в мысли, будто христианин может ждать, что встре¬ тится на том свете со своей собакой. Но все же не будет большой беды, если зарыть останки такого верного друга подле праха его хозяина. — Будет, как ты пожелал. — Я рад, что ты согласен со мной. Так чтобы зря не грудиться, положи ты мою собаку у меня в ногах. Или, уж все одно, положи бок о бок со мной. Охотнику не за¬ зорно лежать рядом со своей собакой! — Обещаю исполнить твою волю. Старик долго молчал — видимо, задумавшись. Време¬ нами он грустно поднимал глаза, как будто хотел снова обратиться к Мидлтону, но, казалось, какое-то чувство, мо¬ жет быть застенчивость, каждый раз не давало ему заго¬ ворить. Видя его колебания, капитан ласково спросил, не надо ли сделать для него что-нибудь еще. — Нет у меня ни одного родного человека на всем ши¬ роком свете! — ответил траппер.— Умру я, и кончится на том мой род. Мы не были никогда вождями, но всегда умели честно прожить свою жизнь, с пользой для людей — в этом, надеюсь, нам никто не откажет. Мой отец похоро¬ нен у моря, а кости сына побелеют на прериях... — Скажи, где он был погребен, и тело твое будет по¬ коиться рядом с ним,— перебил его Мидлтон. — Не нужно, капитан. Дай мне мирно спать там, где я жил,— там, куда не доносится шум поселений! Все же я не вижу надобности, чтобы могила честного человека пря¬ талась, точно индеец в засаде. Я уплатил одному камено¬ тесу в поселениях, чтобы он на могиле моего отца поставил в головах камень с высеченной надписью. Обошлось это мне в двенадцать бобровых шкурок и сделано было на славу — искусно и затейливо! Вот он и говорит каждому, кто бы ни пришел, что лежит под ним тело христианина, звавшегося так-то и так-то; и рассказывает, что делал в жизни этот человек, и сколько прожил лет, и какой он был честный. Когда мы разделались с французами в старой войне, я съездил туда нарочно, чтобы посмотреть, пра- 408