дении в день святого Валентина уже дошел до нее слух и на

чьи домогательства, даже останься он чист в ее глазах, она

не смела склониться, пока помнила угрозу Рэморни обру-

шить месть на ее отца. Она думала об этих разных опас-

ностях с глубоким страхом и крепнущим желанием ук-

рыться от них и от себя самой в стенах монастыря, но не

видела возможности получить на то согласие отца, хотя

ничто другое не могло ей дать защиту и покой.

Впрочем, мы не обнаружили бы в ходе ее мыслей

прямого сожаления о том, что всем этим опасностям она

подвергается потому, что прослыла пертской красавицей.

И в этом мы вправе усмотреть черту, показывающую, что

Кэтрин не была таким уж совершенным ангелом, как, мо-

жет быть, еще и в том, что, несмотря на все провинности

Генри Смита, действительные или мнимые, сердце ее би-

лось чаще, когда ей вспоминался рассвет Валентинова дня.

ГЛАВА XV

Чтоб душу ввергло то питье

Истерзанную в забытье!

«Берта»

Мы раскрыли тайны исповеди, не укроет от нас своих

тайн и спальня больного. В полумраке комнаты, где запах

мазей и микстур выдавал, что здесь применил свое искус-

ство лекарь, лежал на кровати, запахнувшись в ночной

халат, высокий худой человек и от боли хмурил лоб, меж

тем как тысяча страстей клокотали в его груди. В комнате

каждый предмет говорил о богатстве и расточительности.

Хенбейн Двайнинг, аптекарь, как видно приглашенный

пользовать страждущего, скользил из угла в угол своей

профессиональной кошачьей поступью, составляя лекар-

ства и подготовляя все необходимое для перевязки. Раза

два больной застонал, и лекарь, подойдя к кровати, спро-

сил, на что указывают эти стопы – на телесную ли скорбь

или на боль души.

– На обе сразу, подлый отравитель, – сказал сэр Джон

Рэморни, – и на то, что мне опротивело твое гнусное при-

сутствие.

– Если все дело только в этом, я могу, сэр рыцарь, из-

бавить вашу милость от одной из бед и немедленно уйти в

другое место. В наши беспокойные времена, имей я хоть

двадцать рук вместо этих двух бедных прислужниц моего

ремесла, – он раскрыл свои тощие ладони, – мне при ны-

нешних непрестанных, раздорах хватило бы дела на все

двадцать – высоко ценимого дела, такого, что кроны и

благословения сыпались бы на меня, стремясь наперебой

щедрей оплатить мою службу, а вы, сэр Джон, срываете

злобу на своем враче, когда гневаться вам надо бы только

на того, кто нанес вам рану.

– Мерзавец, ниже моего достоинства отвечать тебе! –

сказал пациент. – Но твой зловредный язык каждым словом

наносит раны, которых не залечить никакими аравийскими

бальзамами.

– Сэр Джон, я вас не понимаю, но если вы станете и

впредь давать волю бурным припадкам ярости, непре-

менным следствием будут жар и воспаление.

– Так зачем же ты, как будто назло, стараешься каждым

словом разжечь во мне кровь? Зачем ты упомянул, что твоя

недостойная особа могла бы располагать и лишними ру-

ками сверх тех, что ей отпущены природой, в то время как

я, рыцарь и джентльмен, лежу увечным калекой?

– Сэр Джон, – возразил лекарь, – я не духовное лицо и

даже не слишком крепко верю во многое из того, о чем

толкуют нам священники. И все же я могу вам напомнить,

что с вами еще обошлись по-божески: ведь если бы удар,

причинивший вам увечье, пришелся, как был нацелен, по

шее, он бы снес вам голову с плеч, а не отсек менее важный

член вашего тела.

– Я жалею, Двайнинг… да, жалею, что удар не попал

куда следовало. Мне тогда не довелось бы увидеть, как

тонко сотканную паутину моей политики разорвала грубая

сила пьяного мужлана. Я не остался бы в живых, чтобы

видеть коней, на которых не смогу больше скакать, арену

турнира, на которую больше не смею выйти, блеск, кото-

рым мне больше не щеголять, бои, в которых мне уже не

сражаться! Одержимый мужским стремлением к власти и

борьбе, я должен буду занять место среди женщин, даже и

теми презираемый, как жалкий, бессильный калека, ли-

шенный права домогаться их любви.

– Пусть все это так, но я позволю себе напомнить вашей

милости, – начал Двайнинг, все еще занимаясь подготовкой

к перевязке раны, – что глаза, которых вы едва не лишились

вместе с головой, теперь, когда они при вас, обещают по-

дарить вам утеху, какой не доставят ни услады честолюбия,

ни победа на турнире или в битве, ни женская любовь.

– Должно быть, мой ум отупел – я не могу уловить, к

чему ты клонишь, лекарь, – ответил Рэморни. – Каким же

бесценным зрелищем предстоит мне услаждаться, потер-

пев крушение?

– Вам осталось самое драгоценное, что дано человеку, –

сказал Двайнинг, и со страстью в голосе, как называет

влюбленный имя своей повелительницы, он добавил одно

лишь слово: – Месть!

Раненый приподнялся на ложе, с волнением ожидая,

как разрешит свою загадку врач. Услышав разъяснение, он

снова лег и, помолчав, спросил:

– В какой христианской школе ты усвоил такую мораль,

добрый мастер Двайнинг?

– Ни в какой, – ответил врач, – потому что, хоть ей и

учат тайным образом в большинстве христианских школ,

открыто и смело она не принята ни в одной из них. Но я

обучался ей среди мудрецов Гранады, где пламенный ду-

шою мавр высоко поднимает смертоносный кинжал,

обагренный кровью врага, и честно исповедует учение,

которому бледноликий христианин следует на деле, хотя из

трусости не смеет в том признаться.

– Ого! Ты, значит, негодяй более высокого полета, чем

я думал, – сказал Рэморни.

– Возможно, – ответил Двайнинг. – Самые тихие воды –

самые глубокие, и самый опасный враг – это тот, кто не

угрожает, а сразу наносит удар. Вы, рыцари и воины, идете

прямо к цели с мечом в руке. Мы же, ученые люди, под-

бираемся к ней бесшумным шагом и окольной тропой, но

достигаем желаемого не менее верно.

– И я, – воскликнул рыцарь, – кто шагал к мести одетой

в сталь стопой, пробуждая громовое эхо, я должен теперь

влезть в твои комнатные туфли? Ничего себе!

– Кто не располагает силой, – сказал коварный лекарь, –

должен добиваться своей цели хитростью.

– Скажи-ка мне откровенно, аптекарь, к чему ты учишь

меня этой дьявольской грамоте? Зачем ты меня подбива-

ешь быстрее и дальше идти дорогой мести, чем сам я, как

думается тебе, пошел бы ею по своему почину? Я куда как

искушен в мирских путях, аптекарь, и знаю, что такой, как

ты, не проронит слова впустую и зря не доверится такому,

как я, если опасное доверие не сулит ему кое-что продви-

нуть в его собственных делах. Какой же выгоды ждешь ты

для себя на пути мирном или кровавом, который могу я

избрать в данном случае?

– Скажу вам прямо, сэр рыцарь, хоть не в моем это

обычае, – ответил лекарь, – в мести моя дорога сходится с

вашей.

– С моей? – удивился Рэморни, и в голосе его прозву-

чало презрение. – А я полагал, моя для тебя проходит на

недосягаемой высоте. Ты метишь в своей мести туда же,

куда и Рэморни?

– Поистине так, – ответил Двайнинг, – потому что чу-

мазый кузнец, чей меч вас изувечил, часто обращался со

мной пренебрежительно и обидно. Перечил мне в совете,

выказывал презрение своими действиями. Его тупая, жи-

вотная храбрость – живой укор человеку такого тонкого

природного склада, как у меня. Я боюсь его и ненавижу.

– И ты надеешься найти во мне деятельного пособника?

– сказал Рэморни тем же надменным тоном, что и раньше. –