Знай же, городской ремесленник стоит слишком низко,

чтобы внушать мне ненависть или страх. Но и он свое по-

лучит. Мы не питаем злобы к ужалившей нас змее, хоть и

можем стряхнуть ее с ноги и раздавить пятой. Мерзавец

издавна слывет удалым бойцом и, слышал я, домогается

благосклонности той самонадеянной куклы, чья прелесть,

сказать по правде, толкнула нас на столь разумное и бла-

говидное покушение… Дьяволы, правящие нашим доль-

ним миром! По какой подлой злобе вы решили, чтобы руку,

способную вонзить копье в грудь наследного принца, от-

рубил, как лозинку, жалкий простолюдин, и как – в сумя-

тице ночной потасовки!. Ладно, лекарь, тут наши дороги

сходятся, и можешь на меня положиться, я для тебя раз-

давлю гада кузнеца. Но не вздумай увильнуть от меня,

когда я легко и просто совершу эту часть нашей мести.

– Едва ли так уж легко, – заметил лекарь. – Поверьте

мне, ваша милость, связываться с ним не безопасно и не

просто. Он самый сильный, самый храбрый и самый ис-

кусный боец в городе Перте и во всей округе.

– Не бойся, найдем, кого на него наслать, хоть был бы

он силен, как Самсон. Но смотри у меня! Я расправлюсь с

тобой по-свойски, если ты не станешь моим послушным

орудием в игре, которая последует затем. Смотри, говорю

тебе еще раз! Я не учился ни в каких мавританских школах

и не отличаюсь твоей ненасытной мстительностью, но и я

должен получить свое в деле мести… Слушай вниматель-

но, лекарь, раз уж приходится мне перед тобою раскры-

ваться, но берегись предать меня, потому что, как ни силен

твой бес, ты брал уроки у черта помельче, чем мой…

Слушай!. Хозяин, которому я, забыв добро и зло, служил с

усердием, быть может пагубным для моего честного име-

ни, но с неколебимой верностью, тот самый человек, чью

взбалмошность я ублажал, когда понес свою непоправи-

мую потерю, – он готов сейчас сдаться на просьбы своего

доброго отца, пожертвовать мною: лишить меня покрови-

тельства и отдать на расправу этому лицемеру, своему дя-

де, с которым он ищет непрочного примирения – за мой

счет! Если он не оставит свое неблагодарное намерение,

твои свирепейшие мавры, будь они черны, как дым пре-

исподней, покраснеют со стыда, так я посрамлю их в моей

мести! Но я дам ему еще последнюю возможность спасти

свою честь и свободу, перед тем как обрушу на него всю

беспощадную, неукротимую ярость моей злобы… Вот то-

гда-то, раз уж я тебе открылся… тогда мы ударим по рукам

на нашем договоре… Как я сказал? Ударим по рукам!.. Где

она, рука, которую Рэморни должен протянуть в подкреп-

ление своего слова?! Пригвождена к столбу для объявле-

ний? Или кинута вместе с отбросами бездомным собакам, и

в этот самый час они грызутся из-за нее? Что ж, приложи

свой палец к обрубку, и поклянись, что будешь верным

вершителем моей мести, как я – твоей… Как, сэр лекарь, ты

побледнел – ты, приказывающий смерти «отступи» или

«приблизься», ты трепещешь при мысли о ней или при

упоминании ее имени? Я еще не назвал, что ты получишь в

уплату, потому что тому, кто любит месть ради мести, не

нужно другой награды… Однако, если земли и золото мо-

гут увеличить твое рвение в смелом деле, поверь мне, от-

каза в них не будет.

– Они тоже кое-что значат в моих скромных желаниях,

– сказал Двайнинг. – Бедного человека в мирской нашей

сутолоке сбивают с ног, как карлика в толпе, и топчут,

богатый же и сильный высится, как великан, над людьми, и

ему нипочем, когда все вокруг теснят и давят друг друга.

– Ты вознесешься над толпою, лекарь, так высоко, как

может поднять тебя золото. Этот кошелек тяжел, но в твоей

награде он только задаток.

– Ну, а как с кузнецом, мой высокий благодетель? –

сказал лекарь, кладя вознаграждение в карман. – С Генри

Уиндом, или как там его зовут… Разве известие, что он

уплатил пеню за свой проступок, не уймет боль вашей

раны, благородный рыцарь, слаще, чем бальзам из Мекки,

которым я смазал ее?

– Он ниже помыслов Рэморни, и на него я не досадую,

как не злобствую на тот клинок, которым он орудовал. Но

твоей злобе впору пасть на него. Где его можно встретить

всего верней?

– Я все обдумал заранее, – сказал Двайнинг. – Напасть

на него днем в его собственном доме будет слишком дерзко

и опасно, потому что у него работают в кузне пятеро слуг.

Четверо из них – крепкие молодцы, и все пятеро любят

своего хозяина. Ночью, пожалуй, также рискованно, по-

тому что дверь он держит на крепком дубовом болту и

стальном засове, пока силой вломишься в дом, поднимутся

ему на подмогу соседи, тем более что они еще настороже

после переполоха в канун святого Валентина.

– Эге, правда, лекарь, – сказал Рэморни. – Ты по при-

роде своей не можешь без обмана – даже со мною… Как

сам ты сказал, ты узнал мою руку и перстень, когда ее

нашли валявшейся на улице, как мерзкий отброс с бойни…

Почему же, узнав ее, ты отправился вместе с другими

безмозглыми горожанами па совет к Патрику Чартерису –

обрубить бы ему шпоры с пяток за то, что якшается с

жалким ремесленным людом! – и приволок его сюда вме-

сте со всем дурачьем глумиться над безжизненной рукой,

которая, будь она на своем месте, не удостоила бы его ни

мирного пожатия, ни удара в честном бою?

– Мой благородный покровитель, как только я уверил-

ся, что пострадавший – вы, я изо всех сил старался убедить

их, чтоб они не завязывали ссору, но Смит и еще две-три

горячие головы стали требовать мести. Вы, мой добрый

рыцарь, верно, знаете, этот чванливец объявил себя по-

клонником пертской красавицы и полагает долгом чести

поддерживать ее отца в каждом вздорном споре. Тут, од-

нако, я ему испортил всю обедню, а это месть не шуточная!

– Что вы хотите сказать, сэр лекарь? – усмехнулся па-

циент.

– Понимаете, ваша милость, – сказал аптекарь, – Смит

не придерживается степенности, а живет как вольный гу-

ляка. Я повстречался с ним на Валентинов день, вскоре

после столкновения между горожанами и людьми Дугласа.

Да, я встретил его, когда он пробирался улочками и про-

улками с простой девчонкой-менестрелем: прелестница

сунула ему в одну руку свою корзинку и виолу, а на другой

повисла сама. Как посмотрите на это, ваша честь? Хорош

удалец: тягаться с принцем за любовь красивейшей де-

вушки Перта, отсекать руку рыцарю и барону, а затем

объявиться кавалером бродяжки-потешницы – и все на

протяжении одних суток!

– Вот как! Он вырос в моем мнении: даром что мужлан,

наклонности у него самые дворянские, – сказал Рэморни. –

По мне, уж лучше бы он был добронравным обывателем, а

не гулякой, тогда у меня больше лежало бы сердце помочь

тебе в твоей мести. Да и что за месть? Месть кузнецу! Как

если бы у меня вышла ссора с каким-нибудь жалким мас-

тером, выделывающим грошовые шевроны! Тьфу… И все

же придется довести дело до конца. Ты, поручусь я, кое-что

сделал уже для начала на свой хитрый лад.

– В очень скромной мере, – сказал аптекарь. – Я поза-

ботился, чтобы две-три самые завзятые сплетницы с Кэр-

фью-стрит, которых разбирает досада, когда Кэтрин име-

нуют пертской красавицей, прослышали о ее верном Ва-

лентине. Они жадно подхватили слушок, и теперь, если кто

усомнится в новости, тут же поклянутся, что видели все

своими глазами. Час спустя влюбленный явился к ее отцу,

и ваша милость поймет, какой прием оказал ему возму-

щенный перчаточник – сама-то девица и глядеть на него не

пожелала. Так что ваша честь правильно разгадали, что я