особенности на памяти, и что к нему едва ли полностью

вернется рассудок.

– С дозволения вашего пажества, это не так, – сказал

лекарь. – Рассудок у Бонтрона от природы крепкий, он

только некоторое время будет еще колебаться: так маятник,

когда его толкнут, походит из стороны в сторону, а потом

придет в равновесие и остановится. Из всех наших умст-

венных способностей памяти наиболее свойственно поки-

дать нас на какое-то время. Глубокое опьянение или

крепкий сон равно отнимают ее у нас, и все-таки она воз-

вращается, когда пьяный протрезвится, а спящий – про-

снется. То же действие производит иногда и страх. Я знал в

Париже преступника, приговоренного к повешению, при-

говор соответственно привели в исполнение, и преступник

не выказал на эшафоте особенной боязни, вел себя и вы-

ражался, как обычно ведут себя в таких условиях люди.

Случайность сделала для него то, что сделало хитроумное

приспособление для любезного нашего друга, с которым

мы только что расстались. Повешенного сняли с виселицы

и выдали друзьям раньше, чем в нем угасла жизнь, и мне

выпало счастье приводить его в чувство. Но хотя во всем

остальном он быстро оправился, он почти ничего не пом-

нил о суде и приговоре. Из своей исповеди в утро казни…

хе-хе-хе! – лекарь захихикал по своей привычке, – он потом

не помнил ни слова. Не помнил ни как вывели его из

тюрьмы, ни как шел он на Гревскую площадь, где его ве-

шали, не помнил тех набожных речей, которыми –

хе-хе-хе! – он направил на истинный путь – хе-хе-хе! –

столь многих добрых христиан… не помнил, как влез на

роковое «дерево» и совершил свой роковой прыжок, – обо

всем этом у моего выходца с того света ничего не сохра-

нилось в памяти64… Но вот мы и подошли к месту, где нам,

надлежит расстаться, потому что, если мы встретимся с

дозором, не подобает, чтобы нас видели вместе, да и ос-

торожности ради нам лучше войти в город разными воро-

тами. Мне моя профессия служит всегда приличным из-

винением, в какое бы время дня и ночи я ни вздумал уйти

или вернуться. А для себя, ваше пажество, вы сами поды-

щете вразумительное объяснение.

– Я скажу, если спросят, что такова моя воля, этого

будет достаточно, – сказал высокомерно юноша. – Все же я

хотел бы по возможности избежать проволочки. Месяц

светит тускло, и дорога черна, как волчья пасть.

– Ну-ну! – заметил врач. – Пусть это не тревожит моего

64 Происшествие, в точности подобное приведенному, имело место в нашем сто-

летии в Оксфорде с некоей молодой женщиной, осужденной на казнь за детоубийство.

Один ученый, профессор Оксфордского университета, опубликовал отчет о своей беседе

с этой особой после того, как она пришла в сознание.

доблестного воина: недалек тот час, когда мы вступим на

тропу потемнее.

Не спрашивая, что означает зловещее предсказание, и

даже по свойственной ему гордости и опрометчивости

пропустив его мимо ушей, паж сэра Рэморни расстался со

своим хитроумным и опасным спутником, и они пошли

дальше каждый своим путем.

ГЛАВА XXV

Путь истинной любви всегда негладок.

Шекспир*

Дурные предчувствия не обманули нашего оружейника.

Расставшись после божьего суда со своим будущим зятем,

добрый Гловер убедился, что дело так и обстоит, как он

ожидал: его красавица дочь настроена неблагосклонно к

своему жениху. Но хоть он и видел, что Кэтрин холодна,

сдержанна, сосредоточенна, что она уже напустила на себя

вид непричастности земным страстям и слушает равно-

душно, чуть ли не презрительно великолепное описание

поединка на Скорняжьих Дворах, он решил не замечать в

ней перемены и говорил о ее браке с его названым сыном

Генри как о твердо решенном деле. Наконец, когда она, как

бывало раньше, завела речь о том, что ее привязанность к

оружейнику не выходит за границы простой дружбы, что

она вообще не думает выходить замуж, что так называемый

божий суд посредством поединка есть издевательство над

господней волей и человеческим законом, – Гловер не на

шутку рассердился:

– Я не берусь читать в твоих мыслях, девочка, и не буду

делать вид, что понимаю, по какому злому наваждению ты

целуешь человека, открывшегося тебе в любви… позво-

ляешь и ему целовать себя… бежишь в его дом, когда

пронесся слух о его смерти, и падаешь ему на грудь, застав

его живым. Все это вполне пристойно для девицы, готовой

послушно выйти замуж за жениха, выбранного для нее

отцом. Но когда девица дарит такой нежной дружбой че-

ловека, которого она не может уважать, за которого не

намерена выйти замуж, то это не вяжется ни с приличием,

ни с девичьей скромностью. Ты уже оказала Генри Смиту

больше внимания, чем твоя покойная мать – царствие ей

небесное! – когда-либо дарила мне до нашей свадьбы. Го-

ворю тебе, Кэтрин, так играть любовью честного человека

– этого я не могу, не хочу и не должен допускать. И не

допущу! Я дал согласие на брак и настаиваю, чтобы он

безотлагательно свершился. Завтра ты примешь Генри

Уинда как человека, за которого ты скоро выйдешь замуж.

– Власть более сильная, чем ваша, отец, наложила на

это запрет, – возразила Кэтрин.

– А я не убоюсь ее! Моя власть законная – власть отца

над дочерью, над заблудшей дочерью! – ответил Саймон

Гловер. – И бог и люди позволяют мне пользоваться этой

властью.

– Тогда да поможет нам небо, – сказала Кэтрин, – по-

тому что, если вы стоите на своем, мы все погибли.

– Ждать помощи от неба не приходится, – сказал Гло-

вер, – ежели мы ведем себя нескромно. Настолько я все же

учен, чтобы это понимать, а что твоя беспричинная непо-

корность моей воле грешна, это скажет тебе любой свя-

щенник. Мало того – ты тут неуважительно отозвалась о

благочестивом уповании на господа в божьем суде. Осте-

регись! Святая церковь пробудилась и следит за своею

паствой и станет ныне искоренять ересь огнем и мечом,

предупреждаю тебя!

Кэтрин тихо вскрикнула и, с трудом принудив себя

сохранять внешнее спокойствие, пообещала отцу, что если

он избавит ее на весь день от споров по этому предмету, то

она к их утренней встрече разберется в своих чувствах и

все ему откроет.

Пришлось Саймону Гловеру удовольствоваться этим,

хотя его сильно встревожило, что дочь откладывает объ-

яснение. Он знал: не по легкомыслию или прихоти Кэтрин

вела себя так, казалось бы, своенравно с человеком, кото-

рого выбрал для нее отец и на которого, как она недавно

созналась напрямик, пал и ее собственный выбор. Какая же

могущественная внешняя сила принуждает ее изменить

решение, твердо высказанное накануне? Это было для него

загадкой.

«Буду так же упрям, как она, – думал перчаточник. –

Либо она немедленно выйдет за Генри Смита, либо при-

ведет старому Саймону Гловеру веское основание для от-

каза».

Итак, в тот вечер они не возвращались к этому пред-

мету, но рано поутру, едва рассвело, Кэтрин опустилась на

колени перед кроватью, на которой еще спал ее отец.

Сердце ее словно разрывалось, и слезы обильно лились из

ее глаз на лицо отца. Добрый старик проснулся, поднял

взор, перекрестил лоб дочери и любовно ее поцеловал.

– Понимаю, Кейт, – сказал он, – ты пришла испове-

даться и, надеюсь, хочешь искренним признанием отвести

от себя тяжелое наказание.

Кэтрин с минуту молчала.

– Я не должна спрашивать, отец мой, помните ли вы