картезианского монаха Климента, его проповеди и на-

ставления: ведь вы сами присутствовали на них, и так

часто, что люди, как вы не можете не знать, считают вас

одним из его последователей и с большим основанием

причисляют к ним и меня.

– Мне известно и то и другое, – сказал старик, при-

поднявшись на локте, – но пусть посмеют злые языки ска-

зать, что я когда-либо следовал его еретическому учению,

хотя и любил слушать его речи о развращенности церкви, о

злоупотреблениях властью со стороны знати, о грубом

невежестве бедняков: это, мнилось мне, доказывало, что в

нашем государстве добродетель крепка и поистине чтится

только в высших слоях городского ремесленного класса. В

этом я полагал учение отца Климента правильным, ува-

жительным к нашему городу. А если в чем другом его

учение было неправильно, так чего смотрело его картези-

анское начальство? Когда пастухи пускают в овчарню

волка в овечьей шкуре, не винить же овец, что стаду на-

носится урон!

– В монастыре терпели его проповедь, даже поощряли

ее, – сказала Кэтрин, – покуда отец Климент осуждал по-

роки мирян, раздоры среди знати, угнетение бедноты, и

радовались, видя, как народ толпами валит в церковь кар-

тезианцев, а церкви других монастырей пустуют. Но эти

ханжи (потому что ханжи они и есть!) объединились с

другими монашескими орденами и обвинили своего про-

поведника в ереси, когда он, не довольствуясь осуждением

мирян, стал изобличать самих церковников: их гордость,

невежество и роскошь, их жажду власти, их деспотизм в

стремлении подчинить себе людскую совесть, их жажду

приумножить свое земное богатство.

– Ради бога, Кэтрин, – сказал ее отец, – говори потише:

тебя слышно с улицы, и речь твоя звучит ожесточением,

глаза сверкают. Вот из-за такого твоего рвения в делах,

которые касаются тебя не больше чем других, злые люди и

приклеили тебе ненавистное и опасное прозвание еретич-

ки.

– Вы знаете, что я говорю чистую правду, – сказала

Кэтрин. – Вы и сами не раз ее признавали.

– Клянусь иглой и замшей – никогда! – поспешно воз-

разил Гловер. – Никак ты хочешь, чтобы я признался в том,

за что меня лишат здоровья и жизни, земли и добра? Соз-

дана комиссия, уполномоченная хватать и пытать еретиков,

на которых теперь валят всю вину за недавнюю смуту и

беспорядки. Так что, девочка, чем меньше слов, тем лучше.

Я всегда держался одного мнения со старым стихотворцем:

Ведь слово – раб, лишь мысль свободна,

Держи в узде язык негодный65 !

– Ваш совет опоздал, отец, – сказала Кэтрин, опус-

тившись на стул подле кровати отца. – Слова были сказаны

и услышаны, и сделан уже донос на Саймона Гловера,

65 Эти строки и сейчас еще можно прочесть в полуразрушенном домике одного

аббата. Говорят, что они намекают на то, что святой отец обзавелся любовницей.

пертского горожанина, в том, что он вел непочтительные

речи об учении святой церкви…

– Как то, что я живу иглой и ножом, – перебил Саймон,

– это ложь! Никогда я не был так глуп, чтобы говорить о

вещах, в которых ничего не смыслю.

– … и поносил духовенство, черное и белое, – про-

должала Кэтрин.

– Не стану отпираться от правды, – сказал Гловер, – я,

может, позволял себе иной раз сказать пустое слово в

доброй компании за жбаном вина, а в общем, не тот у меня

язык, чтобы губить маю же голову.

– Так вы полагаете, мой дорогой отец. Но каждое ваше

словцо подстерегалось, каждое самое безобидное суждение

толковалось вкривь, и в доносе вас выставляют злостным

хулителем церкви и духовенства – из-за тех речей, какие

вели вы против них среди разных распутников вроде по-

койного Оливера Праудфьюта, кузнеца Генри из Уинда и

других… Они все объявлены приверженцами учения отца

Климента, которого обвиняют в ереси и разыскивают

именем закона по всему свету, чтобы предать пыткам и

казни… Но этого им не свершить, – добавила Кэтрин,

опустившись на колени и возведя глаза к небу, сейчас она

напоминала одну из тех святых, чьи образы католическая

церковь запечатлела в живописи. – Он избежал расстав-

ленных сетей, и, слава небесам, при моем содействии!

– При твоем содействии, девочка? Ты не сошла с ума? –

сказал в ужасе Гловер.

– Я не хочу отрекаться от того, чем горжусь, – ответила

Кэтрин. – По моему призыву Конахар явился сюда с от-

рядом своих людей и увел старика. Теперь отец Климент

далеко в глубине Горной Страны.

– О мое неразумное, несчастное дитя! – вскричал Гло-

вер. – Ты осмелилась содействовать побегу человека, об-

виненного в ереси, и призвать в город горцев, чтобы они с

оружием в руках помешали правосудию? Горе, горе! Ты

преступила законы церкви и законы королевства. Что… что

теперь станется с нами, если об этом узнают!

– Об этом узнали, дорогой отец, – сказала твердо де-

вушка, – и узнали как раз те, кто рад отомстить за это дело.

– Пустое, Кэтрин, ничего они не узнали! Это все про-

иски хитрых священников и монахинь. Но мне невдомек –

ведь ты последнее время была такая веселая и согласилась

выйти за Смита?

– Ах, дорогой отец! Вспомните, как мне было горько

услышать вдруг о его смерти и какою радостью было найти

его живым, да и вы меня поощряли… что же тут удиви-

тельного, если я сказала больше, чем позволяло мне здра-

вое рассуждение! Но я тогда еще не прослышала о самом

худшем и думала, что опасность не так велика. Увы! Са-

мообман рассеялся, и я узнала страшную правду, когда

аббатиса самолично явилась сюда и с нею мо-

нах-доминиканец. Они показали мне грамоту за большой

королевской печатью – полномочие выискивать и карать

еретиков, они мне показали наши имена, ваше и мое, в

списке заподозренных лиц, и со слезами, подлинными

слезами аббатиса меня заклинала отвратить от себя

страшную участь, как можно скорей удалившись в мона-

стырь, а монах – тоже со слезами – клятвенно обещал, что

если я постригусь, то вас они не тронут.

– Унеси их обоих нечистый за их крокодиловы слезы! –

озлился Гловер.

– Увы, – сказала Кэтрин, – жалобы и гнев нимало нам не

помогут. Но теперь вы видите, у меня достаточная причина

для тревоги.

– Для тревоги? Назови это гибелью! Горе, горе! Без-

рассудное мое дитя, где ж было твое разумение, когда ты

устремилась очертя голову в их ловушку?

– Послушайте, отец, – сказала Кэтрин, – нам оставлен

все же путь к спасению, и это то, о чем я часто сама по-

мышляла, на что напрасно молила вас дать мне согласие.

– Понимаю тебя – монастырь! – сказал ее отец. – Но ты

подумай, Кэтрин, какая же аббатиса, какая игуменья по-

смеет…

– Сейчас я все разъясню, отец, и вы поймете, почему я

казалась нетвердой в своем решении, может быть, на-

прасно и вы и другие корили меня за это. Мой духовник

старый отец Франциск, которого я выбрала по вашему на-

стоянию в доминиканском монастыре…

– И то верно, – перебил Гловер. – Таков был мой совет:

я на нем настаивал, чтобы рассеять слухи, будто ты всецело

под влиянием отца Климента.

– Так вот, отец Франциск при случае вызывал меня на

разговор о таких вещах, о которых, думал он, я стану су-

дить, следуя учению картезианского проповедника. Да

простит мне бог мою слепоту! Я не разглядела ловушки,

говорила свободно, а так как возражал он неуверенно,

будто и сам был готов сдаться на мои доводы, я говорила