Через несколько минут дверь открылась и вошла Марта. Она стояла, прикрывшись одним веером и «девичьей стыдливостью». Все ее тряпки были перекинуты через руку.

— Марта, вы были совершенно правы, говоря, что зрители не замечают вашего косоглазия. Если хотите, наденьте платье, я вас не буду задерживать. Ведь мне уже раньше приходилось видеть стриптиз.

Я поднялся и закрыл за ней дверь.

— Не утруждайте себя, садитесь. Мне хочется с вами поговорить,— заявил я.

Она накинула халат на голое тело и шлепнулась на стул возле туалета. Физиономия у нее была кислая, как у рассерженной кошки. Я ей совсем не нравлюсь.

— Что это значит? И где Энрико?

— Вы имеете в виду парня в белом галстуке? Того, кто пытался пристукнуть меня вчера вечером? Того парня, что ждал вас в этой комнате?

— Да. Где он?

— Если вам хочется знать, малютка, я его стукнул. Ну и он того, скис. Сейчас около этого дома стоит американский полицейский автобус. Энрико сидит там с парой симпатичных стальных браслетов. Кто-то решил, что так будет спокойнее. Может, кто-то и был я сам.

— Да?

Она глядела на. меня немигающими глазами, а я следил за ее пальцами: они дрожали. Зрачки у нее стали крошечными точками. Я пришел к выводу, что эта малютка в свободное время чуточку злоупотребляет наркотиками. Что ж, это неплохо.

— В чем могут обвинить Энрико? — спросила она.— Ведь он ничего не сделал.

— Вот как? Разрешите мне рассказать вам небольшую историю, крошка. Вчера вечером я упомянул, что хороший парень из ФБР, некий Риббон, был убит в клубе «Леон». Его стукнули по шее мешком с песком. О’кей. За пару дней до этого он купил оригинальный набор из авторучки и карандаша. В Париже был всего один такой комплект. Вот карандаш из этого набора. Его я взял из кармана Энрико вчера вечером. Одного этого вполне достаточно:

— Что вы имеете в виду? Почему вполне достаточно?

— Послушай, малютка, не пытаешься ли ты меня убедить, что не Энрико прикончил Риббона?

— Пропади все пропадом. В этом заведении вечно не оберешься неприятностей. Девушка не может здесь спокойно работать. Обязательно что-то стрясется.

— Выпей хоть ведро, если это тебе поможет, но одну вещь заруби на носу.

Я придвинул к ней стул и начал говорить спокойным сочувственным тоном:

— Если ты будешь отмалчиваться, то угодишь в тот же самый автобус. А как только попадешь в лапы американской полиции, могу поспорить на что угодно, тебе не отвертеться от риббоновского дела. Конечно, ты станешь утверждать, что ничего не знаешь, но ведь Энрико твой приятель!

Я засмеялся.

— А судя по тому, что я о тебе слышал, может, ты сама же все и сделала? Как это я раньше не сообразил? Ведь Энрико скорей бы пустил в ход нож или пистолет. Но даже маленькая девчонка без особого усилия могла пришибить Риббона мешком с песком, когда он наклонился над столом, собираясь писать письмо. А он доверял дамочкам, и этой доверился. Повернулся к ней спиной. Послушай, это ты ухлопала Риббона?

 Она побледнела как смерть и с трудом выдавила из себя:

— Уверяю вас, я ничего подобного не делала! Я там и близко не была.

— Но Энрико был там?

— Да, был. Что еще вы хотите знать?

— Послушай, сердечко, ты не очень словоохотлива. Расскджи все. Мне надо узнать, что произошло с тобой и Энрико с того момента, когда вы приехали в Париж. Кстати, сколько вы с ним здесь находитесь?

— Не очень долго, недели две или три,

— А как вы сюда попали?

Подумав, она ответила:

— Есть один парень, Варлей. Я его не знаю, с ним знаком Энрико. Вот он это и устроил.

— Да, очень , интересно. А если это правда, за что Энрико решил пришибить Риббона?

— Мне думается, Риббон что-то пронюхал про Варлея, напал на какой-то след, точно не знаю. Варлей собирался смыться отсюда. У него было все подготовлено.

— А куда он хотел драпануть? Тебе это известно?

— Знаю, что он раздобыл местечко в транспортном самолете, но куда — не знаю.

— Ага. Вернемся к Риббону. Почему Энрико должен был встретиться с ним?

— Этого хотел Варлей. Он собирался призвать к порядку Риббона, так как тот слишком много знал.

— Знаешь, Марта, ты вроде не врешь. История подходящая. О’кей. Ты как будто не у дел, а?

— Конечно. Ей-богу, я никогда не имела никакого отношения к этим штучкам. Правда, я знала про них, но что я могла поделать?

— Ты знаешь, что будет твоему Энрико?

— Да, знаю.

— И тебе это не важно?

Она покачала головой.

— Ни капельки.

— Ладно, когда твое следующее выступление?

— Меньше чем через двадцать минут.

— Хорошо, оставайся здесь и еще минут пятнадцать не высовывайся из комнаты. Ясно? Я хочу, чтобы полицейские уехали и не увидели тебя. А то вдруг им придет в голову прихватить и тебя, а мне это ни к чему, потому что я хочу еще с тобой потолковать. Если ты будешь сидеть и помалкивать, может, все и обойдется.

— Большое вам спасибо,— поблагодарила она.— Я сделаю, как вы посоветовали.

Я вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре ни души. Я отпер ключом дверь кладовки и острожно вошел туда.

Энрико лежал в той же позе, как я его оставил. В углу навалено несколько театральных корзин. Я снял с них веревки и спеленал парня так, что он не мог пошевелиться. Потом заткнул ему рот его собственным шелковым носовы^ платком. Перетащив его в самый угол, я запер дверь и ушел.

По моим расчетам, парня найдут не так скоро. Я проник через запасной выход в зал для танцев, сел за свой столик и тотчас налил себе водки.

Оркестр играл мелодичный вальс. После пары бокалов я почувствовал блаженство. Я стал думать о том, что, если бы мне не приходилось всю жизнь возиться с таким дерьмом, как этот Энрико, и поднимать такой шум, что чертям становилось тошно, в разных притончиках, я бы с удовольствием сидел при лунном свете с какой-нибудь пташечкой и вел с ней поэтический разговор, от которого ей захотелось бы петь и смеяться. Ведь я такой!

Затем я пошел искать свою маленькую приятельницу Марту Фристер. По-моему, эта крошка — величайшая врунья в мире. Все, что она мне говорила,; почти все, гроша ломаного не стоит. Но поскольку она считала, что ее приятеля Энрико зацапали и посадили в каталажку, она готова сказать все что угодно для спасения своей шкуры. И возможно, она права.

Может, ей будет легче, если Энрико уйдет с ее дороги. Может, этого она как раз добивалась. Тянула резину, рассказывая про Варлея.

Я задумался. Она говорила то, что я подсказал ей. Поняла, что у меня есть доказательства, подкреплявшие мое предположение: я забрал карандаш, купленный Риббоном в наборе с авторучкой. Она полагала, что, всякий подумает, будто Энрико забрал карандаш у Риббона, после того как огрел его по шее мешком с песком.

Во всяком случае, она думала, что никто не поверит словам Энрико. И воображала, что если подыграет мне и подтвердит мои предположения, то я прощу ей стрельбу в отеле «Сент-Денис».

Все это доказывает вам, ребята, что Конфуций был прав на сто процентов, когда говорил, что женщина-врунья подобна рому без запаха или сухому «мартини» без льда. Она все время будет пытаться вспомнить, что вам наговорила в прошлый раз, и еще больше запутается. Но с другой стороны, учил Конфуций, если дамочке нечего лгать, она не интересна, как кусок холодной говядины, и скучна, как- проповедь викария. А красивая с страстная бабенка должна иметь воображение и говорить про себя такие вещи, что Казанова, по сравнению с ней, будет казаться примерным мальчиком из воскресной школы. И, добавляет Конфуций, меня можно цитировать где угодно и сколько угодно, не выплачивая ни цента за авторское право.

В половине второго я поднялся из-за стола, спокойно вышел через главный вход, прошел по коридору и распахнул большую дверь в конце его.

Игорная комната казалась очень большой, почти как танцевальный зал. Все стены увешаны разным оружием и доспехами, почему-то сильно пахло резкими духами. Вдоль стен стояли диванчики, козетки, пуфики и еще черт знает что, а посредине четыре больших стола. Это рулетка, фаро и мими. В одном углу хорошенький парнишка, которого можно было принять за переодетую девчонку, организовал игру в кости. В другом пятеро заняты покером. Некоторые игроки походили на картинки из модного журнала, другие же как будто только что были взяты на поруки после десяти лет тюремного заключения.