– Если бы ты не пил, я знаю, мы бы с тобой неплохо ладили.
Лицо его стало холодным и замкнутым.
– Не знаю. Я уже ничего не хочу. Единственное, что я хочу – это бросить пить. Я закодируюсь.
– Юра! В поликлинике нарколог делает платный прием, лечит от алкогольной зависимости. Давай сходим.
– Я ж взял отгул... Тогда, мне завтра надо выйти на работу и сделать бизнес. У меня нет денег.
Да, у него не было денег и не было водки. Он крепился. Залез в горячую ванну, долго там фыркал, плескался.
– Я больше не могу, – сказал он мне. – Я пошел к приятелю. Вернусь часа через два.
Я знала, что он не вернется. Наглоталась снотворного и завалилась спать. И никаких звонков я от него не ждала. Но он позвонил.
– Не обижайся, – сказал он глухим пьяным голосом. – Но сегодня меня не жди.
Послышался визгливый женский голос, она что-то недовольно выкрикивала. Он положил трубку. Я легла спать. Снова звонок.
– Полина, не жди меня сегодня… Вообще не жди.
Я швырнула трубку.
Понедельник, 17 декабря.
В пятницу, когда я вечером пришла с работы, его вещей уже не было. Оля сказала, что он очень стеснялся, все гладил ее по головке, просил не обижаться. Мне оставил записку, очень эмоциональную, со сплошными восклицательными знаками.
«Полина! Прости!!! Меня!!! Но я никак не могу бросить пить!!! Я не хочу испортить тебе жизнь. Я буду там, где я буду пить!!! Что будет со мной дальше, я не знаю.
Еще раз прости меня!!!
Юра».
Ну, вот и все. Роман с Казановой закончился. Два дня я плакала от обиды. Я заботилась о нем с полной отдачей, и вот награда… Сегодня на третий день я тоже плачу, но уже от… нежности к нему. Такая уж у меня дурацкая натура. Как у Лермонтова:
«Любовь – необходимость мне, и я любил всем напряжением душевных сил».
Он сделал правильно. И нам с Олей хорошо без него. Спокойно. Нет волнения и страха за него. Эти несколько часов ежедневного напряженно-взвинченного ожидания его после работы изматывали. А так, конечно жаль, что Он – такой красивый и нежный зверь, такой гордый и обостренно тонкий человек – самоуничтожается, сгорает в пьяном угаре…
ГЛАВА 11
Сказание о дочери Хирона Окиронее
Живет Окиронея 5 в гроте близ горного потока. Иногда она бывает двуногой красавицей-наядой, но чаще облекается водами шумящего горного потока, и тогда, сверкающей среброногой кобылицей, бурля и вздымаясь, несется она вдоль каменистых берегов.
Когда-то Окиронея была нимфой, спутницей богини охоты Артемиды. Легконогая и стремительная, она следила за сохранностью лесов; птенцов-шалунов, выпавших из гнезда, возвращала обратно, оберегала от рыскающих хищников новорожденных зверенышей.
Однажды стояла юная Окиронея рядом с бабушкой Фелирой-Липой и с высоты отвесной скалы с восторгом наблюдала, как по необозримым просторам моря катятся беспрерывно белогривые валы.
– Вот бы взлететь, как птица! – подумала она. – Закружить над янтарными волнами и взмыть под самые облака!
И вдруг взволновалось море, забурлило шумно и неожиданно стихло, взбаламученные волны вскипели пенно, и тут же, успокоившись, дремотно улеглись. Это ветер, носившийся над морем, увидел на высоком утесе красавицу Окиронею. Но это был не просто ветер, а сам повелитель ветров – Эол. Он был вольный и гибкий, и не знал ни единой преграды, в любую щель он мог просочиться и вихрем штормовым все в щепки разнести. Он мог подняться к солнцу высоко – не обжигало оно его прозрачного тела, и на морское дно спуститься глубоко, по затонувшим судам пробежаться. Он мог выпустить на свободу все подчиненные ему ветра и ураганом пронестись по земле, сметая и круша все на своем пути.
Но в этот день он был игрив и ласков. То листья весело вскружит, то брюшки пощекочет у небесных коров, то соберет их в стайку и угонит от Нефелы.
Эол подлетел к Окиронее и, кружа вокруг нее, распустил ее длинные косы и в струях ее серебристо-пепельных волос запутался, он трепал ее пеплос, гладил ее кожу и тихо шептал ей: «Лети со мной!»
– Нет, – говорила ему дочь Хирона. – Улетай прочь! Спутницам Артемиды не дозволено приближаться к мужчинам.
– Я всюду бываю, я многое видел, – говорил он ей. – Я видел, как дивные леса растут на дне морском, как грохочущие горы плюются огнем, как в горах распускаются каменные цветы! Лети со мной!
– Нет, – говорила нимфа Артемиды. – Улетай прочь! Я буду верна госпоже.
Договорился Эол с Нефелой и спустила она облачную корову – низко-низко. Погладила ее Окиронея по холодной пушистой спинке. Еще ниже опустилось облако. Не удержалась Окиронея, шагнула в ее мягкое тело. Только оглянулась она на бабушку Липу, вопрошая ее глазами: «Можно ли?»
– Лети – лети, – ласково качнула ей ветвями Фелира, ведь когда-то и сама она безоглядно нырнула в пучину своих чувств.
Поднялось облако с Окиронеей в небо, и по легкому прозрачному эфиру 6 погнал его бог ветров.
Не вернулась домой Окиронея. Потеряли Хирон с Харикло свою выросшую дочь. Только мудрая Фелира знала, что с юными девами такое однажды случается… Да от ока всевидящего Гелиоса не укрылось, как бог Эол в единоборстве одолел неуступчивую нимфу. Боялась отца Окиронея, но пуще Хирона страшил ее гнев Артемиды, защитницы целомудрия. И вездесущий бог ветров, зная о нравах богини-Девы, разящие стрелы которой не знают промаха, стал думать о том, как спасти возлюбленную от неминуемой кары. Попросил Эол Посейдона, покровителя коней, изменить ее облик, чтоб не губить дочь Хирона. Так Окиронея превратилась в лошадь и стала зваться Гиппой 7 .
Только через год, после кончины своей жены, царь Магнезии Эол смог жениться на Окиронее и привести ее с маленькой дочерью к себе дворец.
Родила Гиппа жеребеночка на Пелионе. Но Эол пригласил своего друга Посейдона, чтобы он вернул его дочери человеческий облик. Бог морей превратил новорожденную кобылицу в девочку, но на глазах у всех дочь Эола приобрела черты двуприродного существа – полу-жеребеночка полу-девочки.
– Но я бы хотел… – протестующе округлил свои изумленные глаза бог ветров.
– Она сама вольна выбирать, в каком облике ей жить, – успокоил его Посейдон. – В буйных лесах Пелиона будет дочь твоя расти, беззаботно резвясь кентавридой. А во дворце твоем в девичьем облике ее узришь ты не однажды.
Малютка-кентаврида сразу же встала на свои шаткие ножки, в отличие от беспомощных человеческих детей. Девочка была, светловолосая с беленьким личиком, а ее кобылье тельце было вороной масти, и потому ее сразу же стали называть Меланиппой – Черной Кобылицей.
ГЛАВА 12
1
Взвился телефон фонтанной трелью, и я с надеждой бросилась к нему. Ну вот опять: кто-то дышит и молчит, молчит и дышит, а затем, как многоточие, – короткие гудки. И так каждый день. И так всю неделю.
Я знала, кто этот аноним. Конь стреноженный, рвущий на себе путы… Я – его путы, я – несвобода… А что для него - свобода? Засасывающая болотная трясина, жизнь в липком, обволакивающем чаду – это его свобода?
Он звонил мне неделю назад, в тот день, когда вывез свои вещи. Я тогда бросила трубу с банальной фразой «Нам с тобой больше не о чем говорить».
Я знала, что он по мне скучает. Ведь остывания не было, наоборот, я чувствовала, что его отношение ко мне день ото дня становится бережнее, тоньше. Теперь же я часами лежала на диване и уходила в дурман воспоминаний. Вот он в тесной прихожке, рукой уперся в стену и тянется ко мне с поцелуем, тянется лицом, всем корпусом тянется, с волнением вглядываясь в мои глаза. В те недолгие четверть часа я почти физически ощущала, как ему хочется прикоснуться ко мне; неотступно следуя за мной, как тень, из спальни на кухню, из кухни в прихожку – то он со вздохом положит мне руку на плечо, то с лаской сожмет мне предплечье, с беспокойством заглядывая мне в глаза. Но разве я тогда могла принять его ласку? Быстро опустив ресницы, я поспешно уходила, отворачивалась, отстранялась…