– Иди ко мне, – тут же откликается он.

Я вспархиваю к нему на колени, и мы целуемся, как в былые времена. Потом он тащит меня на кровать, сдирает с меня джинсы. Я сбрасываю с себя футболку и наслаждаюсь в лучах его взгляда.

Ночь была жаркая. А он был все тот же Райсберг, мой Юрашка, от которого я пьянела без вина.

– Как я соскучился по тебе! Ты чудо! Я обожаю тебя! Ты так сексуальна! У тебя перед ней свое преимущество! (В чем интересно?) Скажи, ты хочешь со мной жить? Да или нет? Да или нет?

Я долго молчала. Я и сама не знала ответа на этот вопрос. Он настаивал: «Так да или нет?»

– Да, – наконец сказала я.

– Ты моя? – спрашивал он с жаром.

– Твоя.

– Повтори!

– Твоя, твоя!

И он с горячечной пылкостью осыпал меня поцелуями: «И здесь, и здесь, и здесь! Каждую твою тростиночку».

Он четыре раза заставил меня повторить, что я хочу с ним жить.

– Мне без тебя никуда! – страстно заверял он и жарко шептал. – Ты меня любишь? Любишь?

Ну, нет! Этого я тебе не скажу! Не заслужил.

Он, не дождавшись моего ответа, заключил:

– Все равно ты всегда будешь по мне скучать!

– Спасибо! Спасибо! – благодарил он меня утром. – Ты была прекрасна! Ты была на высоте! Давно я не получал такого удовольствия!

После завтрака перед уходом на работу он снова затащил меня в постель. И снова рассыпался в преувеличенной благодарности. Прощаясь, он как-то уж слишком восторженно и продолжительно целовал меня, что я ощутила перебор, а значит неискренность.

– Я позвоню тебе в девять тридцать. У меня тут все записано, – он ткнул пальцем в висок. – Сиди и жди у телефона. Никуда не уходи. Ты же дома будешь в двенадцать? В двенадцать я завезу к тебе вещи.

ГЛАВА 17

После работы мне нужно было заскочить к родителям. Оля прокашляла всю ночь, и мама обещала дать для ребенка барсучий жир. Я проходила мимо длинного ряда легковушек вдоль пятиэтажки, что напротив родительского дома, и вдруг взгляд мой упал на шестерку цвета «кофе с молоком». Смотрю на номер – Юркина! Первым делом я подумала о родителях: как они будут нервничать! Вот этого не надо! Не надо бы, чтобы они встретили Райсберга и его другую женщину прямо в собственном дворе, но рано или поздно это произойдет. Я смотрела на его сверкающий, отполированный до блеска Жигуль, и боль острым штырем пронзала мне сердце.

– Я приду сюда вечером. Я приду потом, – думала я, мрачной грозовой тучей перемещаясь в пространстве двора. – Лом, где же взять железный лом или прут такой, – я уже видела у себя в руках этот ржавый прут, крученый такой, металлический, оставляющий желтые следы на ладонях. От удара хрустнуло лобовое стекло, и трещины лучеобразно расползлись во все стороны. От второго, третьего и всех последующих ударов сыпались на смятый капот осколки, крошась кристаллами, и разлетались со звоном в разные стороны. Но тишина стояла в безлюдном дворе: ни толпы зевак, ни бегущих ко мне с криком мужчин…

В голове моей сверкали молнии, рождались угрозы в его адрес.

– Я взорву твою машину! Я пну тебя по яйцам, если увижу с другой женщиной! Мои братья не оставят меня без защиты, им ничего не стоит подослать каких-нибудь отморозков, чтоб пересчитали твои ребра и попортили тебе физиономию!

За эти два дня он мне ни разу не позвонил. Я сама позвонила, и он ответил сердитым металлическим голосом, что занят, что перезвонит попозже (из трубки и в самом деле доносились громкие мужские голоса).

Я истерировала два дня. В конце концов, я сама себя так накрутила, что от моей отчаянной любви к нему ничего не осталось – только омерзение, только отвращение к этому блудливому похотливому коту. И как после этого впускать в свой дом вот этого чужого русоволосого мужчину со злыми глазами и злым металлическим голосом? Жить в постоянном страхе, в постоянном напряжении: не так сказала, не так ступила, не так посмотрела – нет, этим я сыта по горло! Такие райские кущи с милым не по мне!

Но отсечь его от себя, рубануть единым махом, и дорожки врозь – такое мне было еще не по силам. Да и в каком месте отсечь? – Райсберг был во мне и был везде: в нервах, в крови, в голове – и везде больно…

Может, и вправду оставить его приходящим любовником – так, наверное, было бы спокойнее. Но как смириться с тем, что я у него не единственная?

А зверь ненависти к нему требовал выхода и рвался наружу. Слова «мерзавец», «дерьмо на палочке» – они роились вокруг меня, как туча назойливой, пронзительно зудящей мошкары. Я мечтала разорваться, как бомба, и выплеснуть все свое отчаяние, негодование, протест ему прямо в лицо. И – не могла. То ли врожденная интеллигентность делала меня неспособной на такой открытый выброс эмоций наружу, то ли меланхолическая натура делала свое дело: загоняла все внутрь и сжигала меня изнутри...

Меня не раз подмывало открыть все шлюзы и закатить ему скандал с соплями и воплями. Но как? По телефону? Там производство, между прочим, люди… Да и от голоса его из телефонной трубки шарахнуло такой расшибающей энергетикой злости… Не больно-то и сунешься… Он был как скала, бесчувственная каменная глыба, о которую разбиваются обессиленные волны моих страданий.

Чем я заслужила такой ледяной тон? Я попыталась встать на его позицию, чтобы понять, что же им движет. Чего я от него хочу? Раскаяния! Но он давно уже перестал раскаиваться. Скорее всего, его душит злоба, что никто не принимает его игры. Все почему-то ждут от него какой-то небывалой любви, на которую он не способен. А он, между тем, подарил мне красивую ночь и высекал такие фейерверки страсти – радуйся! Будь довольной! Наслаждайся! Лови кайф! Он хотел получить удовольствие и получил его, и, между прочим, за это поблагодарил. А они вот – женщины – не умеют быть благодарными, они почему-то ждут от него чего-то большего, они зачем-то страдают, льют слезы, закатывают истерики, угрожают… Он злится, и мало сказать, что только злится, он в бешенство приходит от этих женских штучек.

Перегорело все. Я уже не больна от любви (не знаю, надолго ли), и слезы не закипают в глазах.

Вчера весь день я провела в размышлении. Насколько я простовата и доверчива: сто раз обжегшись на его лживости, я вновь и вновь заглатываю один и тот же крючок. И опять потеряв рассудок, я всецело отдаюсь ему измученной, израненной душой и молчаливо безучастным телом. Тело чаще всего хочет, чтобы его оставили в покое, в то время как алчущая дурмана страстей душа парит в эйфории грез.

Раньше бывало: я жаждала секса, я не насыщалась, собственные желания пугали меня… А вот теперь никакого сексуального желания у меня нет. Оно исчезло. Психологи говорят, что во время сильного эмоционального переживания сексуальные ощущения притупляются. Во время последней ночи с Райсбергом я также никаких сладострастных ощущений во время близости не испытывала. Мне было хорошо, тепло и сладко, оттого, что он здесь, он рядом, он со мной.

– Я просто отвыкла… Я еще не проснулась. Не вошла во вкус, – оправдываясь, говорила я Юре в ту ночь, когда он стремился к этому, а я – нет.

– Не вышло? Давай еще! – воскликнул он, стоя передо мной на коленях и переводя сверкающий самодовольством взгляд на свой мощный поршень страсти.

– Юр, давай завтра! – взмолилась я, не сомневаясь, что наше с ним завтра состоится.

– Погоди! Я тебя еще так раскочегарю, что ты сама меня об этом будешь просить! – сказал мне Юрка с гордым видом победителя.

ГЛАВА 18

Жанна на работе участливо спросила, как я себя чувствую.

– Я Скорпион, – ответила я ей мрачно. – Я птица Феникс. Я сгораю и возрождаюсь из пепла.

Весь вчерашний день я напряженно думала: как быть? Не позволять собой играть, до конца отстаивать чувство собственного достоинства – это значило сознательно отказаться от него. Но я не хотела его терять – мое влечение к нему еще не угасло.