«Мне даже говорить об этом страшно, – призналась счастливая Жанна. – Мне иногда кажется, что это сон, проснусь, и все исчезнет. Сейчас я даже считать перестала, сколько денег трачу, просто говорю ему, что мой кошелек пуст, и все. Вот это жизнь! – сказала она, сияя карими глазами и наматывая на палец платиново-белую прядь своих волос. – Наконец-то я избавилась от этого постоянного унижения нищетой! Знаешь, как настроение портилось, когда ничего не можешь себе позволить, когда во всем приходилось себе отказывать!»

Жанна позвала своих подруг, чтобы познакомить со своим новым мужем. Полину Глеб совсем не впечатлил: низкорослый, с длинным вислым носом и блестящей залысиной; обаянием или веселостью, или даже умением элементарно поддерживать разговор он также не отличался. Единственное, чем он все-таки сумел развлечь компанию после изрядной дозы выпитого, - это пение. Песен Глеб знал множество и исполнял их задушевно, всласть. Голос у него был довольно музыкальный, приятного тембра, так что в этом избранник Жанны экзамен выдержал, ничьего вкуса не покоробил, в ноты попадал и не фальшивил – дамы-то, подруги жены, все были музыкантши.

На кухне, между делом, словно желая подчеркнуть преимущество собственных приоритетов, Жанна с ехидством сказала Полине:

– Может, Глебушка и не очень интересен в компании, но для семейной жизни самое, что надо. Вот у тебя зарплата – две с половиной тыщи, а он домой шестьдесят тыщ приносит. У него коммерческий нюх и хватка деловая.

Семейная идиллия у Жанны с Глебушкой долго не протянулась. «Бывшая» жить не давала. То, что она одежду заныкала, это не беда, одежду купить можно, но то, что она Глебу не отдавала какие-то важные деловые бумаги и документы его личные: паспорт, водительские права, аккредитации какие-то – это было уже вредительством в бизнесе и не на шутку отравляло настроение.

Глеб начал попивать, он и раньше, наверно, к этому был склонен, да Жанна этого не знала. Как-то прежняя жена вызвала его на переговоры. Глеб в ту ночь не вернулся к Жанне, и еще четыре дня его не было. «Бывшая» знала все его слабые места и без зазрения совести пользовалась ими: четыре дня она спаивала его, и домой Глеб ушел несолоно хлебавши - с обчищенными карманами и, по-прежнему, без документов.

Прежняя жена, по характеристике Жанны, не отличалась ни культурой, ни умом, ни красотой. «Так, хамка. Быдло! Бегемотиха! Дал же бог такую фигуру! Представляешь, у нее верхняя часть тела массивная, а ноги костлявые, и зад тощий», – презрительно отзывалась о ней Жанна. Но перед ней - красавицей и умницей - Бывшая не собиралась пасовать. Часами она подстерегала Жанну в ее же подъезде, выскакивала за ней на улицу, преследовала ее по пути на работу, в магазин и всю дорогу ее обзывала, выкрикивала всякие непотребные ругательства. «Воровка бесстыжая! Проститутка крашенная, ишь ты, как жопой вертит, кобелей приманивает!» – кричала эта женщина, привлекая внимание прохожих, среди которых, к Жанниному стыду, иногда встречались знакомые или студенты, которых она учила. Когда из квартиры выходили Жаннины дети, студенты из Екатеринбурга, приехавшие на выходные к маме, Бывшая кричала те же самые слова: «Ваша мать – воровка бесстыжая, проститутка крашеная...».

Глеб даже не пытался защитить свою Жанночку, похоже, он сам как был, так 4навсегда и остался под каблуком своей супруги. Однажды, созвонившись с ней по поводу документов, он ушел за ними и обратно уже не вернулся. Жанна плакала, ездила к нему на работу, но Глеб ей сказал, что у нее плохой характер. Жанна искренно недоумевала: как же так, ведь столько терпимости, такта, чуткости она к нему проявляла, и – вдруг такие выводы?!

– Да я же ангел, по сравнению с его мегерой! – удивлялась она.

А через некоторое время Жанна уже сама возненавидела его.

– Он же трус, алкаш, примитив! – запальчиво говорила она. – Мне даже говорить с ним не о чем было.

– А как он в постели?

– Все в порядке. Но для меня это ничего не значит, это не главное. Главное, что в плане личностном он – полное фиаско. Он элементарно не умеет ухаживать. Я же не слепая, все видела и понимала, но как-то не придавала этому значения. Бывало, прихожу к нему в кабинет, а он без всяких реверансов говорит мне: «Раздевайся». Он элементарно не умеет подать пальто, предложить стул. Ему в голову не приходит проводить меня. Он злился, когда я заставляла его это делать. Он говорил, что ему работать надо, ему делом надо заниматься. Боже, как это низко, пошло, вульгарно, заурядно! Я ничего не могла тебе об этом рассказать. Стыдилась. Ощущение такое, будто я испачкалась грязью.

ГЛАВА 22

Фессалийская кентавромахия

Ломились столы от яств на пиру у лапифов – от туш звериных закопченных, от щедрого изобилия сочных плодов земли. И запасы пьяного вина у хлебосольных хозяев были великие: в этих огромных бочках с черпаками можно было захлебнуться и утонуть, если б так стремительно не опорожняли их жадные глотки гостей. А гости на пиру – людские все племена, обитающие в Фессалии: лапифы да кентавры, да герои-полубоги. И гордо восседали среди них счастливые новобрачные – могучий царь лапифов Перрифой и красавица Гипподамия.

Не вняли кентавры совету мудрого собрата своего Хирона – не ходить на пиры лапифовы. Алчно пили кентавры, но утолить их жажду опьянения мало было и рек пьянящих.

Вожак табуна кентавров Эвритион был страшен силою, задирист и дерзок. Поговаривали и о дикой неукротимости его нрава... Напрасно учил его Хирон обуздывать дикие желания – не ко благу это... Но о благе ли думать зверо-человеку лесному? То ли хмель шумел в его голове, то ли чары дев разожгли его кровь… Смотрел он на дев березовых в одеяниях, отливающих черненным серебром, с ланитами нежными под цвет утренней зари, и понять не мог, что пьянит его больше: краса ли дев, дурман ли Дионисова зелья. И видел Эвритион, что статней и краше всех на пиру Гипподамия – с венком белоснежных цветов на черных локонах, с очами, сияющими, как звезды в ночи! И с жаром те очи устремлены были на вождя лапитов, на него одного – могучего Перрифоя. Но не отрывал Эвритион пылающего взора от новобрачной, от той, которую видел однажды скачущей верхом на лошади, и показалась она ему тогда слившейся воедино, неразделимо слившейся с той белой легконогой кобылицей. Вспыхнувшая кровь побежала огнем по его жилам, и вино, безумящее, злобой зажгло его титанову гордыню. Ударом копыта опрокинув столы, вскинулся Эвритион на дыбы, заржал неистово, сотрясая своды пещеры, и крикнул громовым голосом:

– Кентавры! Хватайте жен березовых и скачите в горы неприступные!

А сам вожак лесного племени в несколько прыжков подскочил к Гипподамии, выдернул ее за плечи, вскинул к себе на человечье плечо и завертелся бешено вкруг себя, отбиваясь от наскакивающих на него лапифов. Взвился Эвритион с конским ржаньем над Перрифоем, но мощный титан, схватив его за бабки лошадиных ног, не дал себя рассечь копытами. А сзади, вцепившись в конский хвост, полубог Тезей тянул его вниз, вынуждая кентавра осесть на задние ноги. Тут подскочил герой Пелей и, подпрыгнув сбоку, с силой ударил кентавра дубиной по голове. Искры посыпались из глаз Эвритиона, и пещера начала медленно опрокидываться навзничь… И тогда из рук его, ослабевших, была вырвана Гипподамия. Но стряхнул Эвритион насевших на него лапифов, лягая копытами направо-налево, и, прочищая себе дорогу тяжелыми ударами каменной скамьи, стал пробиваться к выходу.

Вся пещера наполнилась криками, стонами, ржанием. Везде валялись трупы лапифов и кентавров, и душный пар от пролитой крови поднимался к пещерным сводам.

Страшная битва продолжалась и за пределами пещеры, в лесу, до глубокого мрака ночи. Трудно было бы предсказать, кто кого одолел бы в этом кровавом побоище: лапифы – кентавров или кентавры – лапифов, если бы на стороне древолюдов не сражались друзья Перрифоя – герои-полубоги, истребители чудовищ Тезей и Пелей… Для уничтожения чудовищ были созданы герои богами, но у коварных Кронидов был свой тайный умысел: использовать их и в борьбе с титанами.