– Перепил, наверное.

– Легко ж тебе живется, – говорю я с усмешечкой. – Ни за что человек не отвечает! Все водка виновата! А ты тут не причем! Знаешь, я все время удивляюсь, как вообще ты справляешься с руководящей должностью.

– Ну вот. Райсберг – нищий, Райсберг – спился, Райсберг – импотент… – перечислил он весело, с улыбочкой. – Полюшка, разве, кроме твоих подколов нам поговорить не о чем? Скоро вот огороды начнутся. Надо будет землю копать… Что-то я проголодался. Можно я поем?

– А что тебя дома не покормили?

– Я сам себя кормлю. Она сидит дома, не работает. Я ее кормлю, одеваю и за все плачу. И сам, как хочу, так и живу.

– Не поняла. Она что, еду не готовит, что ли?

– Готовит.

– Как зовут твою жену?

– Она мне не жена, а сожительница. Не скажу. Чем меньше будешь знать, тем лучше.

– Я же не пойду с ней разбираться! Какие-то имена я слышала, когда ты говорил по телефону. Ее зовут Гузель?

– Люда ее зовут.

– А сколько ей лет?

– Сорок один. Она на четыре года старше меня.

– И как вы живете?

– Никак. Я же сказал: скоро уйду от нее. Она так же, как и ты, давно поняла, что такое Райсберг. Каждый живет своей жизнью. Мы даже спим в разных комнатах. Я ее не хочу, и она меня тоже. Она меня не трогает: деньги приношу и ладно.

– Значит, женщины живут с тобой ради денег? Терпят все твои выкидоны и умело выкачивают из тебя деньги?

– Никто из меня денег не выкачивает!

– Но кому-то все же удается! Гельке, например. Я все пытаюсь понять, каким же таким особенным секретом она владеет, чтоб такой жмот, как Райсберг, и так раскошелился – десять тысяч на дубленку!

– И не только, я ей помог еще квартиру от бывшего мужа выкупить!

– Мне почему-то кажется, что ты это делал не по доброй воле. Ходит слушок, что тебя заставили с ножом у горла выплачивать ей моральный ущерб.

– Нет, это другой случай. Одна шалава вытащила у меня из кошелька тыщу рублей. Мы ее сразу вычислили. У нее не было денег. Она вышла и вернулась с двумя пакетами продуктов и водки принесла много. Я тогда снимал квартиру. Была пьянка. Все тогда перетрахались и уснули. Я залез в шкаф за сигаретами и увидел – денег нет. Мы ее тогда сразу же и выкинули из хаты. А через некоторое время – стук в дверь. Открываю – и тут мне нож в шею. И шевелиться нельзя. Дернешься – сразу порежешься. Да нет, – подытожил он, – это была не Гелька. Любил, наверное, ее. Любил. Она это дело хорошо умеет делать.

Опять боль ворохнулась в моей душе.

– Наверно, есть тип женщин, у которых, вы только берете, и другой тип, которым вы отдаете. Когда мы жили с тобою вместе, я полностью выкладывалась ради тебя. Ты тогда жил за мой счет, и водку ты пил за мой счет. Приходил ты с маленькой чакушкой, и тебе всегда было мало. Когда ты попытался спровадить меня в магазин за бутылкой, мне пришлось водку доставать из своих загашников. Мне теплицу на даче надо перестраивать, а водка для таких дел главная валюта. Водка же раньше по талонам была, а теперь и в свободной продаже появилась. Я целый ящик по накопленным талонам закупила, только все ушло не по назначению... И первую зарплату свою за время нашей совместной жизни ты не мне принес, а Люде своей отвез, ей на квартиру не хватало, а у меня всегда все есть… И я ничего не прошу. И даже просто поздравить нас с Олей с Новым годом и с Восьмым марта ты посчитал необязательным. Разве так поступают с близкими людьми?

– Помнишь старый фильм «Мужики»? Там Михайлов говорит: «Одних женщин мы любим, а женимся на других»…

– Ты не ответил на вопрос.

Райсберг промолчал.

– А знаешь, что меня в тебе тронуло?

Райсберг замотал головой.

– Когда ты был трезвый, ты был такой интеллигентный, чуткий, и, я бы сказала, даже трепетный. И я даже думала, что такой ты настоящий.

– А почему ты говоришь, что я интеллигентный, я же вон какой грубый?

– Может, угрызаемый совестью, ты был такой, я это чувствовала.

Юрка утвердительно и серьезно кивнул головой. Он близко придвинул ко мне лицо с горящими глазами.

– Ну, пойдем заниматься любовью!

Он пытался поцеловать меня. Я мотала головой, отталкивая его обеими руками: «Нет! Нет! Нет! Уйди!» Саднящая боль от любви, небрежно растоптанной, протест против его цинизма были настолько сильными, что я и не думала ломаться. Всеми фибрами души я не принимала его. Он обхватил руками мое лицо, чтобы я не дергалась, и пытался языком раздвинуть мои плотно сжатые губы. А дальше была борьба, ну прямо, как у Рубенса в «Похищении дочерей Левкиппа». Отталкивая его руками, я корчилась и извивалась, как уж. Он кинул меня на кровать, приутюжил своей чугунной тяжестью, пытаясь сдерживать мое бьющееся тело. Его руки-грабли что-то сдирали, срывали с меня, высвобождая плоть, и жесткие колени дрались с моими в звериной зоологической схватке (Я по телевизору видела: у какой-то особи животных самка сопротивляется до полного изнеможения, а потом на нее нападает сонливость и вялость, вплоть до полной апатии, а для самца это самый желанный миг, она вроде, как бы в отключке, зато у него – пик активности, он приобретает полную свободу действий. Вот как бывает в природе. Вараны – они называются, если не ошибаюсь. Это такие достаточно крупные – почти двухметровые – полуящеры-полудраконы. А у китов самка тоже сопротивляется. Во время брачного периода она принимает вертикальную позу, голова ее остается внизу, то есть в воде, а добрая часть, и надо полагать, самая привлекательная часть, ее многотонного торпедного тела, увенчанная мощным веером хвоста, находится в воздухе, и торчит она эдак месяца два. А поза эта, надо заметить, очень издевательская для самцов: кит же не маленькая рыбешка, чтобы туды-сюды выпрыгивать из воды – у него другая весовая категория; но, если представить, как огромные горообразные массы все же поднимаются над поверхностью океана, чтобы достичь прелестей своей любимой, а потом обратно сваливаются в воду – один, еще один, пятый, восьмой, двенадцатый – и каждый вздымает в воздух колоссальные массы воды, но… все равно совершить оплодотворяющие действия в воздухе никто из них не успевает, но зато какие мощные колебания океана, какие катастрофы, стихийные бедствия на земле и воде вызвал бы инстинкт продолжения рода у китов, если бы они не придумали более подходящий вариант для своего бракосочетания. Самое удивительное, что киты на свою самочку не обижаются – они всем скопом так и вьются вокруг нее, трутся, толкают носами, наваливаются и давят массой, помогая друг другу затянуть ее под воду, чтобы хотя бы один из стаи получил доступ к вожделенному телу).

Впервые Райсберг трахал меня в одежде, даже не сняв штаны. Я противилась, до конца не принимая ни ласк, ни поцелуев.

– Пусти! Я не хочу! Отпусти меня! Отпусти, говорю, гад!

– О, нет! Какая п…зда! О, как я скучал по ней! Нет, моя радость! О-о, как хорошо-о-о!

Но жесткие джинсы мешали, и он вынужден был выпустить меня, чтобы скинуть их. Я тут же соскочила с кровати, по-прежнему, готовая сопротивляться до конца. Мы оба взмокли в борьбе. Скомканное изжеванное покрывало было влажным, а мой подол – хоть выжимай! – он был насквозь мокрым от его вспотевшего живота (или от моего?)

– Иди ко мне! Ну, иди же! – уговаривал он меня.

– Зачем? Я не хочу!

Он сел на кровати и со вздохом пожаловался:

– Я даже кончить не смог. Такое отношение! Ну, ладно, – смирился он. – Не хочешь, как хочешь. Постели мне на диване. Я останусь здесь ночевать!

– Еще чего! Иди домой!

Красный, распаренный, с мокрыми всколоченными волосами, он все еще пытается держать кураж. С небрежным артистизмом и элегантностью кинозвезды посылает он мне с порога воздушный поцелуй, и, как занавес в театре, закрывается за ним дверь.

– Ты сегодня снова будешь сопротивляться? – спросил он меня на следующий день по телефону (это было в среду двадцатого марта).

– А что, ты и сегодня намереваешься повторить свой акт… вандализма?