– М-м…Так ты это называешь?

– Я бы, конечно, сказала, как это называется – ребенок рядом!

Он смущенно пробормотал:

– Тебе что плохо было?

– А тебе хорошо?

– Ну ладно. Я завтра позвоню.

Вечером примерно в половине шестого он попросил разрешения заехать.

– Мне так много надо тебе сказать.

– Когда? Через час? Это будет семь часов? Нет, давай лучше в восемь. У меня дел полно.

Он заехал в семь часов. Я разбирала сапоги – зимние, осенние, что убрать, что приготовить по сезону. Его приезд меня смутил: вид у меня был затрапезный. От смущения я разговаривала с ним довольно резко:

– Ты чего так рано? В восемь же договорились. Видишь, мне некогда. Подъезжай к восьми.

– Полина! Я не подъеду к восьми!

Я ушла в ванную помыть тряпку. Когда вернулась, он снова повторил свою фразу.

– Ну, не подъедешь, так не подъедешь! Плакать не будем! Ну, что стоишь? Иди! Некогда мне!

Он ушел с растерянным видом. Я разнервничалась, распереживалась. Господи! Что я наделала! Он же не вернется никогда – с его-то гордыней!

Через час звонок! Он. Голос веселый.

– Полина! Ты почему меня прогнала?

– А ты обиделся, да?

– Да, обиделся.

– А тогда почему звонишь, раз обиделся?

– Полин, а давай, я сейчас приеду, и ты постелешь нам постель на двоих.

– Нет. Я захлопнулась для тебя и больше не раскроюсь! Я сжалась, как мимоза. Я, как черепаха, спряталась в свой панцирь. Я, как моллюск, закрыла створки своей ракушки.

– Я раскрою тебя. Мне надо столько тебе сказать! Я приеду сейчас.

– Я постелю тебе на диване.

– Нет, ты постелишь на четверых!

– Что?! На четверых?! – хохочу я. – Ты с кем-то «соображаешь на троих» и теперь всю ораву приведешь ко мне в постель?

– Полин, перестань! Перестань смеяться! Я приеду сейчас.

– Зачем? Чтоб снова мозги мне пудрить? Сыта по горло!

– Нет, я скажу тебе всю правду! И ты меня примешь! Ты примешь, потому что ты меня любишь!

– Вот как! А ты меня любишь?

– Я полюблю тебя, когда ты забеременеешь.

– Стоп! Кончай свой театр! Спектакль окончен. Занавес закрыт.

Уговоры были длинными, бесконечными, и я согласилась.

В девять часов он мне снова позвонил и растерянно спросил:

– Ну что, можно приезжать? Хорошо. Я еду.

Он не приехал. Думаю, причина элементарна: упился и свалился.

Его я увидела на следующий день, в четверг, во время обеденного перерыва. Сидит передо мною за столом. Говорит смущенно.

– Ты хочешь, чтобы я у тебя прощения попросил, да? – Долго смотрит мне в глаза. Во взгляде нежность и ласка. – Красивая ты! Ну, сколько ты еще будешь меня мучить? Извела совсем. Ну, давай займемся любовью!

– Нет. Я тебя не люблю! И я тебя не хочу.

Он, преодолев замешательство, буркнул:

– Ну, ладно. Не люби! Давай просто займемся сексом.

– Я не хочу.

Кончилось тем, что он опять изнасиловал меня. И в этот раз я сопротивлялась, но довольно вяло, не так остервенело, как в прошлый раз.

– Надо же! – удивился он. – Работает! После таких запоев он пашет! У мужиков потенция возвращается только через месяц!

Обед я приготовила, но он из стеснения есть не стал, ушел.

Вечером в девять часов Райсберг снова пришел и, как обычно, под мухой. Сказал, что ушел из дома, попросился на ночлег.

– Я постараюсь вас не беспокоить. Просто брось подушку на диван.

Утром перед уходом на работу, он присел ко мне на кровать.

– Можно я поживу у вас пару дней? Вещи у меня в машине. Я снял квартиру с мебелью и телефоном. Пока дела утрясу, мне надо где-то переночевать.

– Продукты принеси, – сказала я сердито.

На ужин я купила рыбу. Часа два провозилась, пока все почистила, пожарила. Он, как обычно на ужин не спешил. В девять часов пришел с пакетом: водка, сок, яйца.

– Жмот, ты Райсберг! – сказала я. – Яйцами будешь питаться? Я тебе обычно мясо готовлю. А ты мне что приносишь?

Он отшутился, дескать, все татары – жмоты, и он тоже, поскольку татарин на четверть. Я удивилась, как удивляюсь уже не в первый раз, тому, что Райсберг терпит от меня любые нападки – не огрызаясь, не раздражаясь, сглаживает все углы. Раньше на любую, даже самую добродушную, иронию он отвечал своим ледяным «Не хами!», отсекающим всякие возражения. Был случай. Дочь еще спала утром. А он ходит по комнате в одних трусах, злобный, как Мефистофель, ищет, где сорвать раздражение. Только что угрожал, что уйдет, а тут подвернулась причина, чтоб прицепиться: «Где мои штаны?» Я иду в спальню, выношу его брюки, со смехом спрашиваю: «Не знаешь, где найти свои штаны?» Нет, он не надевает их, он вытаскивает из кармана носовой платок, а мне грозно говорит: «Не хами!» – «Тебе, должно быть, никто не хамил? Ты, похоже, не знаешь, что такое хамство» – «Я никому не позволяю!».

Он обещал вернуться в шесть. Я попросила его сегодня не пить. Если в понедельник он поедет кодироваться, как мы договорились, ему надо три дня выдержать в безалкогольном режиме.

Было уже одиннадцать, когда, взвинченная до предела ожиданием, я решила запереть дверь изнутри, чтобы он войти не смог, когда бы ни пришел – в час ночи, в три, в четыре, и главным образом, чтоб больше не ждать его, не ждать, никогда не ждать! Я уже сама не хотела, чтобы он приходил – хлопот меньше. Но он меня опередил. Ключ провернулся в замке, и вот он уже стоит на пороге.

– Ключ верни мне. Я тебе дала его, чтобы тебе после работы было куда пойти, отдохнуть, поужинать. Чтобы ты не болтался, как бездомный пес. Все. Уходи теперь! Иди к Гельке!

– Да не хочу я к ней! Счас посижу немного, покурю, выпью рюмку и уйду!

– Нет, в другом месте кури и пей! Уходи! Зачем ты пришел?

– К тебе я пришел! К тебе! На тебя посмотреть! Ну, зачем ты так? Это же болезнь. Нас надо жалеть, – добавил он с беспомощной и жалобной интонацией. – Не уйду я никуда! Завтра уйду! – он прошел на кухню – любимое свое место, где можно сесть и выпить чарочку. – Иди сюда. Сядь. Я так давно хотел сказать тебе это: ты – хорошая! Ты очень хорошая! Помнишь, я тебе говорил, что женятся не на тех, кого любят. Их боятся. Жены обычно не бывают хорошими любовницами. Ты можешь все! Ты – идеал! Другие женщины – только в пятьдесят процентов, только вполовину тебя! Ты – идеал!

Я опустила глазки. В них уже навернулись слезы. Я растаяла от его лести. Вот подлец, а! Умеет же в душу влезть! Как гибко и виртуозно Райсберг владеет таким инструментом, как собственное обаяние и актерский дар!

Я сказала ему, что он артист, и ему надо играть в театре.

– Я ненавижу себя! Я ненавижу себя! – дважды повторил Юрка и стал мне рассказывать, как он поступал во ВГИК и в Щуку – Щукинское театральное училище в Москве, как он упивался собой и обожал себя, думал, что там сразу заметят, какой он неординарный, яркий, талантливый! Но там таких, как он, было много. Или не разглядели… Бывает и такое… Пришлось вернуться в Юшалы. Закончил техникум с красной корочкой. Не учился, вылазил за счет собственного обаяния, и преподавательницы пытались соблазнить его… (Врет, шельма, это не они, а он не стеснялся всюду – в корыстных целях! – шарм свой в ход пускать).

– Я теперь знаю, почему ты одна, – сказал он мне перед уходом. – Я один – потому что ищу свой идеал. По твоим правилам ты все сделала правильно. Нам обоим не повезло: мы встретились в неудачное время. Я пил, и мне было хорошо. Теперь некоторое время я должен побыть один, мне о многом надо подумать. Я хочу снять квартиру и уйти на дно, мне надо подумать о своей жизни, хорошо подумать. Возможно, я буду жалеть, что потерял тебя, как жалел о Мироновой.

Два дня я потом чувствовала себя прескверно оттого, что охмурилась человеком, который, не затрачивая никаких усилий, так легко идет по жизни, срывает цветы удовольствия и топчет их без всякого сожаления, ведь впереди их – необъятный луг. Он так привык, что не надо затрачивать никакого усердия и мало-мальского труда, чтобы цветы услужливо раскрывались ему навстречу, достаточно пригрозить, приказать, повысить голос – и все рады повиноваться. Как-то я его упрекнула, что он лишил меня конфетно-букетного этапа ухаживания. «Вот еще! – возмутился он. – Это мой принцип: я никогда ни за кем не ухаживаю!»