– Пять дней. Меня Даутов сегодня напоил. Ну не мог я ему отказать! У него сын Валерка от передоза умер. Уже второго похоронил. И старший Андрей тоже был наркоман. Представляешь, какое горе! Плачет: «Какой бы он ни был – сын же мне!» Так что я с поминок! Не мог не выпить! Представляешь, какой ужас: оба сына… Вся отцовская надежда! И оба в тартарары… И пожить-то толком не успели – одному двадцать три было, другому – двадцать на днях исполнилось. Гиблое дело – наркота! Захватывает полностью. Без дозы – не человек, и все им по фигу: ничего им в жизни не надо – ни учиться, ни работать не хотят, главное поторчать, и все тут. Все наркоши импотентами становятся.

– Алкоголики тоже.

Он пожал плечами.

– Вчера только так одну отъяривал! Иду сегодня от Даутова, дошел до нее, осталось только на звонок нажать – сам не знаю как, повернулся и к тебе пришел. Ты оставишь меня у себя?

Я молчу. Потом нерешительно:

– Если только из бабьей жалости…

– Вот-вот! Оставь меня из бабьей жалости!

– На диване!

– Возле себя!

– Нет, я постелю тебе на диване.

– Рядом с собой! – говорит он угрожающе.

– После всех-то твоих!

– Дура ты ревнивая! Ты ревнуешь, да?

– Да нет! Чего ревновать? Разве они лучше, достойнее меня?

– Постели мне рядом с собой! Ты всю ночь будешь обнимать меня! Я всю ночь буду обнимать тебя! – не отрывая взгляда, он долго и пристально, смотрит мне в глаза, затем угрюмо и обиженно отворачивает лицо.

Внутренне я млею и таю от нежности к нему, я любуюсь его насупленным по-мальчишески лицом, свежим блеском губ, которыми он совсем недавно, входя, чмокнул меня в щеку. Млею и таю, но не отпускаю себя, упираюсь: вчера, когда я так скучала по нему, он не вспомнил обо мне, он «отъяривал» другую.

– Нет, – говорю я ему спокойно. – У меня есть другой, а у тебя – другие.

– Другой… Ну, спасибо за откровенность. Ценю откровенность. Можно я позвоню от тебя?

Я кивнула и ушла от него в другую комнату. Сижу в кресле, и мне видно, как он долго стоит с трубкой в руках, низко опустив голову. Говорит с кем-то. С кем? С Людой?

– Да, выпил. Что значит: «тебе нельзя»? Это я сам решаю, можно или нет.

Должно быть, там он не получил добро. Он набирает другой номер.

– Гузель? Как дела? Можно я к тебе приду?

Договорились быстро.

Он вошел в комнату, сел напротив меня.

– Если хочешь, я останусь. Скажи только.

– Нет, – говорю я спокойно. – Иди.

– Ты дура! Ладно, я пошел. – В дверях он снова повернул ко мне лицо. – Скажи, и я останусь.

Я отрицательно качаю головой. «Ты – дура! Дура! Дура!» – запальчиво выкрикивает он, и дверь за ним захлопывается.

Ну, конечно же, я опечалилась. «Это все, конец» – обреченно думала я. Но утром в девять часов (на работу мне только к десяти по расписанию) он вламывается ко мне снова.

– Дай мне ключ! Мне надо перекантоваться. Я хочу выспаться у тебя до обеда.

Он сел на пуфик в прихожке, я стою возле него и чувствую, как между нами растет теплота притяжения. Его руки обвиваются вокруг моей талии, он привлекает меня к себе и прижимается лицом к моей груди. Потом его руки раздвигают молнию на моем халате, и он губами ласкает мне грудь. Я чувствую, как упруго заторчали мои соски, и по телу прошел ток. «Помоги!» – он пытается освободиться от моего лифчика, но я отстраняюсь и деловито привожу себя в порядок.

– Ты вчера ласкал другую.

– Нет! Я нажрался и спал. Сейчас я на руднике. В два часа мне надо на оперативку. Черт! Мне надо было взять отгул. Я высплюсь, Малыш, и вечером буду в форме. Вечером мы с тобой, моя Лапочка, будем заниматься любовью, ладно?

Когда в первом часу я пришла на обеденный перерыв, он спал. На скорую руку я приготовила куриные окорочка с картошкой. Но есть он не стал. Поцеловал меня, заторопился на работу.

– Ты когда придешь, в семь? А я в полшестого.

– Я ж дала тебе ключ.

– Ах, да! Ну, пока, до вечера.

Но опять двадцать пять! – вечером я его не дождалась. Что он делал? Скорее всего, пил – дорвался после пятидневного воздержания. Помнил ли он обо мне? Думаю, да. Свидетельство тому – два робких анонимных звонка после рабочей смены.

А я-то весь день летала, как на крыльях, радовалась, что так легко все получилось – без нервотрепки, без объяснений, без столкновения самолюбий. Мы вместе! Он теперь со мной! Я любила его и не желала терзать себя мыслями о том, что он вчера «только так отъяривал одну», а сегодня после бессонной ночи с Гузелью, пришел ко мне отсыпаться. Я заскочила в пару магазинов, чтобы было чем кормить своего любимого. Но… уже в который раз он только искоса взглянул на блюдо, которое я поставила на стол, и ушел, чтобы по дороге перехватить какой-нибудь чебурек. Как всегда, он и сам не заботился обо мне и моей заботы о себе не принимал.

Ключ! Я доверила ему ключ от квартиры. Ночью я плохо спала, злилась. В конце его рабочего дня я впервые в жизни, грубо, не выбирая слов и выражений, выплеснула все свое кипящее негодование ему по телефону.

– Хорошо, будет тебе ключ до пяти, – сказал он мне кротко и растерянно.

Минут через десять к подъезду подкатила знакомая «восьмерка» цвета кофе с молоком, и молодой парнишка вручил мне ключ: «От Райсберга».

3

С тех пор прошло три недели. От него ни слуху, ни духу. Сколько дней я стояла у окна, наблюдая за подъезжающими седанами. Видела, как от сияния майского солнца преображался двор; зримо, как на полотнах импрессионистов, засверкал воздух. Дымчато-нежно зазеленели клены. Из жалких обрубков тополей – от них после культурной обрезки остались только высоченные пни – вверх навстречу солнцу потянулись длинные гибкие ветви, напоминающие ручки с раскрытыми ладошками клейких молодых листиков. Во всей природе ощущалось какое-то торжествующее самоутверждение.

А я все ждала и любила вот такого непутевого и небрежного ко мне. И томилась, и наполнялась теплотой, и плакала по ночам от безысходности. Я знала, что Райсберг не изменится, он всегда будет пить. И нет смысла продолжать отношения: семейную жизнь он не потянет – не осилит планку, а быть его любовницей, как он хочет… Я ему душу отдаю, а он лишь тело берет… а что тело? – пустая оболочка. Господи, да в его отарах много таких овец, как я, которые хотят быть единственными.

Смотрела фильм Мотыля «Несут меня кони». Герой, так же, как Райсберг, «срывает цветы» без всякой ответственности и небрежно топчет их, ничем не дорожа. Он увел женщину от богатого мужа. Она продала свой «Опель», чтобы на что-то жить с ним, заставил ее сделать аборт, когда было уже поздно и опасно для жизни, потом разлюбил ее и решил бежать.

После фильма мне показалось, что Райсберг вовсе не так уж и виноват, он никогда не берет ответственности за страдание, он не живет рядом со страданием, он уходит. Он живет только там, где он нужен, и уходит, когда он в тягость.

10 мая

Вчера резко похолодало. Ртутный столбик упал до шести градусов, и два дня над городом висела угрожающая серая хмарь. И опять я стою печально у окна и гляжу на погасший наш двор. Выстроившись вдоль тротуара, чернеют стволы кленов. Поскучнела красавица-береза, задумчиво притулившись к стене соседнего дома. Обрубки тополей машут своими длинными ручонками-ветвями, протянув их в небо, и о чем-то шепчут, шелестят тревожно их распустившиеся листья. А вот и она, отрешенно погруженная в себя и увешенная нарядными белыми сережками виновница всей непогоды. Черемуха расцвела! И сыплет с неба мелкой злой моросью. Снежинки в мае! Но и они, попорхав шаловливо, падают печальной каплей на унылый мокрый асфальт.

Прошел месяц со дня нашей разлуки. Я ж не дура, все я понимаю, что ничего хорошего не получится из нашего примирения. Но мир стал тусклым и безрадостным, я автоматически выполняю свои привычные обязанности на работе, и дома. По ночам по-прежнему реву. Он не снится мне, но подсознание рождает бредовые образы, в которых отражается мое состояние. Я вижу: в тусклом свете пасмурного дня вереницей движутся мои родственники. Я – ребенок. Переваливаясь на кривеньких ножках, я перебегаю от одного к другому, чтобы радостно всем сообщить: «Тетя Таня сказала, чтобы в баню все шли!» Моя мать, кидает на меня злобные раздраженные взгляды, ругает меня: «Уродина! Вы посмотрите на это чудовище! Она же Квазимодо!» Я и сама чувствую, что я Квазимодо, и боль углями обжигает мое нутро. «Ты слышал?» – говорю я брату. Он осуждающе смотрит на мою мать. А я беру ее на руки, потому что она превращается в туго запеленатого младенца, теперь я со злостью и наслаждением бью ее по лицу. Лицо ее скривилось, издало истошный визг. Визг этот, как ударом плети, обжег мою душу, и уродливый младенец – это уже не мама, это я сама, сморщив безобразное лицо, захлебнулась в отчаянной обиде: «За что? Ведь я только сказала, что тетя Таня зовет в баню…».