Даниил стремительно скатился с дерева вниз – сам не помнит, как уже внизу оказался, вот стоит на земле и все, и лучом фонарика ощупывает пространство…

Еще затемно Петр забрался на дерево. Сумрак медленно сгущался в темень. Через сеть ветвей и сучьев с тупым раздражением поглядывал охотник вниз: земля была близко, очень близко. Недовольство его росло: как же так он не рассчитал – лабаз расположил слишком низко? Надо было повыше. Медведь же запросто задерет его! Услышав выстрелы – а они были с Даниной стороны – он все понял: «Зверь – там! Даня засек его!».

Петр начал быстро спускаться вниз: вот нащупал опору для правой ноги, теперь – для левой, еще для правой… Все! Теперь можно прыгать – земля близко! Долго летел вниз, цепляясь за суки и больно ударяясь о них: «Блин!», «Черт!», «Мать твою!». Летел, удивляясь, почему до сих пор нет почвы под ногами? И потом уже на земле, высветив свою засидку, понял, что высота-то, оказывается, внушительная, просто в темноте все кажется по-другому, в темноте-то оказывается глазомер неадекватно определяет расстояние.

А медведь в лучах осветивших его фонариков оказался лосем. Могучая туша была свалена выстрелом в сердце. Это была единственная пуля, попавшая в него. Исполинские рога смутно белели в темноте, подобные взмаху крыльев гигантской птицы.

– Старый лось! – сказал Петр, освещая его голову. – У молодого-то ветка рогов слабо развита. А у этого тяжелые, развесистые. Центнер потянут по весу.

Так вот почему, после Даниных выстрелов, он услышал, как два могучих тела одно за другим с шумом попадали оземь, это, оказывается, рога грохнулись вслед за туловом…

А Даниил в пылу охотничьего азарта начисто забыл о тех страданиях, которые испытывал, сидя на дереве. Мощный очаг возбуждения перекрыл жалкие терзания плоти, которые вмиг сделались неактуальными, несущественными и несуществующими.

ГЛАВА 2

Как только в училище закончилась экзаменационная сессия, Полина с Олей решили съездить в Екатеринбург – в гости к брату. Мать Полины отпустила их с большим раздражением: в саду работы много, а им, старикам, за двумя огородами смотреть тяжеловато.

– Да пусть все травой зарастет, – взбунтовалась Полина. – Я не хочу все лето в саду ковыряться. Я хочу творческим трудом заниматься, а на такой тупой труд мне времени жалко.

– Много ты в саду работаешь, – огрызнулась ее мать.

– Много, через день по три-четыре часа.

В ответ она получила только презрительный взгляд. Мать Полины в отличие от своей дочери - очень приземленный человек, сурового советского воспитания, когда ударный труд был главным достоинством человека. Для них с отцом не в почете «легкий» труд артистов, художников, поэтов.

– Вот бы этих бездельников, которые на шее у народа сидят, – часто поговаривал отец, – в шахту отправить или землю заставить копать, тогда бы они узнали, почем фунт лиха, тогда бы не разбаловались.

Но привитый с детства долг гонит Полину в сад, внутренне сопротивляясь и ощущая давление матери, она сажает, поливает, пропалывает, собирает урожай, делает заготовки… и получает нарекания от матери, что капуста плохо растет, морковь и свекла мелковаты, и все потому, что душу в работу она не вкладывает…

В Екатеринбурге ритм жизни гораздо стремительней, чем в Юшалах. Жена Петра Татьяна – домохозяйка, но бездельничать в загородном доме некогда, очень много времени отнимает организация быта. Вместе с Полиной и старшим сыном в субботнее утро они съездили в гипермаркет: ящиками брали соки, минералку, пиво, тушенку. На рынке закупили мясо, кур, фруктов, овощей, сыр и колбасу – все в огромном количестве и повезли на дачу; едоков там хватает: родственники постоянно наезжают, партнеры по бизнесу, друзья, сослуживцы.

Когда Танина карминно-красная Тойота-Каролла подкатила к воротам их загородного дома, открывать ворота спешил худощавый лысый мужчина.

– У вас новый сторож? – спросила Полина.

– Почти год уже. Прежний зарвался и обнаглел. Петька прогнал его. Этот, похоже, того же добивается. Смотри, все газоны без поливки пожелтели, – говорила Татьяна, когда они обходили участок с розарием, цветниками и овощными теплицами. – Он же не только сторож, но еще и садовник по совместительству. В первое время, когда он только начал работать, все было, как положено, приезжаем, – везде порядок: грядки все прополоты, политы, а теперь все травой заросло. Петя же их балует, и на рыбалку отпускает, и за семейным столом угощает. Я всегда ему говорю: «Нечего сторожу за нашим семейным столом гостевать!». И из-за этого мы всегда с ним ссоримся, – вздыхает Татьяна. – Вроде и понимать тут нечего: сторож есть сторож, ему платят зарплату и немалую. Пусть сам себе продукты покупает и готовит. – «Нет, я так не могу!» – говорит Петька, и приглашает его на и обед, и на ужин.

Совковое коммунистическое воспитание, – думает про себя Полина. – Нас еще в школе так воспитывали: в нашем обществе все равны, нет слуг и нет господ.

Его внутреннее смущение – в твоем же доме на тебя кто-то работает! – его суетливость по отношению к прислуге Полина прекрасно понимала. Привычка к гостеприимству у Петра до того сильная, что он не замечает, что в стремлении быть внимательным к прислуге, он проявляет небрежность к своим близким.

В прошлом году понаехали родственники, и, пока Полина помогала Татьяне накрывать на стол и обслуживать гостей, Петька посадил на место своей сестры сторожа, и, поскольку за столом других свободных мест не было, она ушла в другую комнату, впрочем, без обид: в этом доме голодным не останешься. Таня оказалась более чуткой, она заметила, что золовки нет за столом, и пришла посидеть рядом с ней, пока сторож насытится и догадается уйти. А сторож встал из-за стола и пошел в зал, где дети смотрели мультяшки по видику, прогнал хозяйских детей, сел вальяжно в кресло и поставил мордобоечный боевик.

Здесь многое изменилось за год, и этого ни заметить было нельзя. Прошлым летом, когда Полина с Олей приезжали сюда, во дворе зиял огромный котлован для будущего бассейна. А теперь – вот он, овальный водоем, облицованный кафелем и до краев заполненный зеркально отсвечивающей водой. Пока строился этот бассейн, Татьяна с Петром ссорились без конца. Для строительства были наняты таджики. И каждый день после работы Петр топил для них баню. Таня слезно и бурно упрямилась.

– Может, они вшивые, заразные, как же я могу впустить туда своих детей?

Петр тоже вставал в позу.

– Они на меня работают. Я должен заботиться о своих людях. Они не скоты, и им надо мыться после тяжелого рабочего дня.

– Пусть греют воду. У них есть газовая плита. Сделай им душ. Но баня – это для семьи!

Петр упорно стоял на своем. Его имидж, богатого, заботливого, благодушного человека рушился.

– Они же люди! Они тоже люди! Я так не могу! – в отчаянии повторял он и молча уходил из дому, искал и находил работу – в саду, в гараже – и работал, работал до глубокой ночи, чтобы не идти к жене в спальню.

А Таня лежала до двух, до трех ночи в одиночестве и плакала.

Кончилось тем, что доступ в баню для рабочих все-таки был закрыт: хозяин нащупал на ноге вошь. Да и слушок прошел, что кто-то из парней болен триппером. А как-то утром Таня вышла в огород, чтобы нарвать свежей зелени к столу, и вдруг увидела, как между грядками не спеша прогуливается потрепанного вида девица.

– Что вы здесь делаете?

– А я в гости пришла, – отвечала женщина.

Татьяна вызвала главного таджика из вагончика и устроила ему нагоняй.

– В моем саду никакие чужие люди не должны гулять.

Главный на своем языке что-то сказал тому парню, с кем ночевала эта женщина. Тот подошел и при всех ударил ее.

На Урал таджики приезжали нелегально, объединялись в бригады и нанимались к новым русским. Они выполняли самую тяжелую работу, но, как и везде, по всему миру, труд гастарбайтеров оценивался низко. Кроме того, их преследовала милиция за нарушение паспортного режима. Они прятались от налогов и не хотели регистрироваться. Иногда их ловили менты, и возвращались они, как правило, избитыми. В бригаде были в основном молодые парни и нередко очень молодые – шестнадцати-семнадцати лет. Выходцы из кишлаков, из многодетных нищих семей, они рано отправлялись на заработки, но страна не могла прокормить и обеспечить их работой. Безграмотные, не владеющие русским языком, они подчинялись старшому – Мустафе, молодому красивому мужчине лет тридцати двух-тридцати четырех, который даже физически превосходил этих истощенных малорослых парней. Мустафа был лидером, вожаком, и прежде всего потому, что он был грамотным, умел читать и писать по-русски, мог составить документ с работодателем. Он был немногословен, полон достоинства, и в лице его часто проскальзывала хитроватая самодовольная улыбка. Работающим наравне со всеми Мустафу никто из домочадцев не видел. Как и положено, Петр рассчитывался за работу со старшим, выдавая ему причитающиеся по договору деньги за строительство бассейна. Как Мустафа распределял зарплату между рабочими, он не знал. Ходили слухи, что прошлым летом он смылся с полученной зарплатой. Кто знает, правда это или нет. Но в этом году он снова прибыл в город с группой рабочих – к нему шли, значит, верили.