Зато я северное сияние видела! Если ветра в тундре нет, то сполохи цветные на все небо разгораются!

А Петька он с лету в карьерный рост пошел, он же вообще отдыхать не умеет, сам как перпетуум мобиле, в вечном движении, и от других требует, разгильдяйства не терпит. Его сразу заприметили. Когда уходить на большую землю собрался (это я его без конца грызла, когда Артем родился, я ж не могла там с маленьким ребенком жить, домой звала), столько предложений было, квартиру под Москвой в течение месяца предлагали, опять же место на кафедре и тему диссертации. Но Петька Екатеринбург выбрал, стал замначальника на металлургическом заводе, а потом и свое дело открыл.

Вот такое у меня было замужество по расчету. Стремительно у нас с Петькой все получилось. А у меня тогда парень был, Антоном звали. И я думала, что я его люблю, и замуж за него собиралась. А Петька… он мощно… обрушился, как водопад Ниагара! Короче, сравнение было не в Антошкину пользу. Я когда влюблена была в Антона, то все для него… Я даже сама не замечала, только сейчас я это понимаю, как говорится, поздним умом, что отношения у нас были односторонние: я – для него, я – для него, я – для него… А он принимал это как должное… Он привык, что девочки сами на него вешаются, что он такой обаяшка, симпопончик, что все от него без ума. Самокритичности никакой, душевно тратиться не привык. Я ж заочно училась, и работала в ректорате секретаршей, так вот, пойдешь, договоришься о пересдаче его хвостов, а он не придет. С ним легко было, весело, но вот эта беспечность, необязательность, небрежность по отношению ко мне – меня из себя выводила, все время ссорились. А тут, когда Петька, не зная даже имени, приехал искать меня в чужой город, что-то в душе у меня перевернулось… Я поняла, что для этого парня вообще никаких преград не существует, что он ничего не боится и чего хочет всегда добьется. Я тогда почувствовала, что ради меня он горы свернет, что я за ним, как за каменной стеной. Сначала у меня было уважение к нему, а потом уже любовь пришла. Если хочешь знать, я всех мужиков ненавижу. Ненавижу за то, что они ленивы, похотливы, чуть жена отвернется, они уже сальными глазками на других смотрят. Да не в глаза смотрят – на телеса! Это главное для них. А душу не видят! А водка у них чуть ли не первом месте в жизни, чувствовать не умеют, и без водки, они, как чурбаны деревянные. У меня отец пьющий, два брата по его стопам пошли, и у сестер мужья такие же! Ненавижу мужиков, поэтому у меня и нет любовников. Я одного Петьку люблю. Он много читает, с ним интересно. Он очень заботливый, ради меня и мальчишек душу отдаст. Петя у меня – единственный мужчина в жизни. Нет, а правда, вот я себе говорю: оглянись и посмотри вокруг! Но лучше моего-то – нету!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Похмелье

ГЛАВА 1

Сразу же по возвращении домой, я позвонила Жанне, и она долго рассказывала мне, как они с подругой ходили на вечер «Кому за…». Ей сразу сделали определенное предложение и пригласили в гостиничный номер. Группа молодых в черной коже не участвовала в танцах, что-то обсуждала в своем тесном кругу. Один из них обратил внимание на Жанну, он никому не разрешал с ней танцевать, и не выпускал ее. Это ее даже обрадовало, потому что ей прохода не давал один рэкетир, недавно «из мест..», с лицом испитым и жестоким. Молодой в коже так распалился, что стал раздевать ее на виду у всех. Едва он ослабил руку, удерживающую ее, как Жанна рванулась вниз по мраморным лестницам с подспудной мыслью, что сейчас она упадет и разобьет себе лоб. Там внизу ее ждала уже подруга.

Едва дослушав Жанну, я оборвала ее:

– А нашего общего знакомого ты там не встречала?

– Нет.

Больше я с ней не могла говорить, мне нужно было срочно освободить телефон, чтобы услышать его.

– Давно я не слышала твой голос, – сказала я ему, стараясь выровнять дыхание, сбивающееся от волнения. – Ты еще не забыл меня?

– Нет, нет! Я не забыл тебя! Я тебя не забыл! – Он тоже волновался. – Ты сама сказала, что больше не хочешь меня видеть.

Мы долго разговаривали, пытались объяснить друг другу причины, из-за которых никак не складывается наша совместная жизнь.

– В гороскопе написано, что мы с тобой подходим друг к другу, а у нас с тобой ничего не получается, – жалобно, как ребенок, говорил он.

– Нет, мы подходим по энергетике! Но я не могу выдержать такого отношения к себе, когда ты вчера «отъяривал» одну, сегодня хочешь со мной, а если я откажу, ты готов уже с третьей.

Он уверял меня, что многое осмыслил, что рядом со мной он представляет себе только серьезный, только трезвый образ жизни, и что он неоднократно пытался начать новую жизнь, из-за меня несколько раз кодировался, но не выдерживал, срывался – из-за трусости своей, из-за неуверенности в себе.

Несколько раз он меня спрашивал, не хочу ли я о чем-нибудь попросить его.

– Нет, – недоумевала я, подразумевая какие-то бытовые проблемы. Позже до меня дошло, что он имел в виду, скорее всего, он хотел услышать от меня просьбу о встрече.

После разговора с ним я сидела на диване и ревела от избытка чувств. В дверь несколько раз ударили – громко, нетерпеливо, требовательно. Так стучал Райсберг. Я оцепенела. Я затихла и не сдвинулась с места. Нечесаная, неприбранная, в таком виде я не готова была к встрече с ним. Надо же, примчался! Тут же – через пятнадцать минут! Когда затих постепенно удаляющийся перестук его каблуков по ступеням вниз, я, прячась за шторку, выглянула в окно. Он рассеянно подошел к машине, но не сразу сел в нее, постоял, нервно теребя в руке связку ключей, быстро вскинул голову, посмотрел в мое окно – я отпрянула.

На следующий день, в пятницу, когда мы с Лелькой стояли на выходе, чтобы отправиться на дачу, позвонил Райсберг. Он сказал, что он хочет приехать прямо сейчас (время было двадцать минут пятого), что ему надо очень серьезно поговорить со мной, желательно, чтоб Оли не было. У Лельки, долго ожидавшей меня из-за моего копушества, терпение истощилось. Она сердито начала мне выговаривать, что я опять повисла на телефоне, а ей вечером обязательно надо поиграть с подружками во дворе. Я начала дергаться между ним и дочерью, сказала Оле, чтобы она забирала ведра и выходила.

– Ну, хорошо, – согласился он, – тогда давай завтра в десять утра.

– Только, чтоб точняк, ладно, – попросила я его.

– Обижаешь, – заверил он и, как бывало часто, не пришел.

Я много думала о нем, о его решимости начать серьезный трезвый образ жизни. Понимала, что ему, как человеку, пьющему хронически, будет трудно удержаться. Практически без помощи близких не обойтись. А мне, полюбившей алкоголика, так легко было о нем грезить и парить в эйфории чувств, в то время, когда надо было реально прийти на помощь. Почему мы так трудно идем навстречу друг к другу? Какие силы нас притягивают друг к другу и отбрасывают прочь? Часто, как на крыльях, я лечу к нему в мыслях, но в столкновении с грубой реальностью трепетные чувства легко поранить. Я понимаю, что нечто подобное может быть и с ним: его-то, такого шаткого в настроениях и неуверенного в собственных силах еще проще сбить на лету: любое неосторожное слово – и он, шагнувший вперед, тут же шарахнется назад... Когда встряла Оля, я чутьем поняла, что Юрка сейчас попятится, что за приливом может последовать и отлив. Так и случилось. Юрка струсил. Он испугался Оли, ее строптивой подростковой категоричности, испугался за свои сибаритские привычки: он же привык жить пан-бароном, ограждая себя от вопросов быта – всем этим занимается временная жена, а он приносит ей зарплату.

После того, как он опять меня обманул, я вдруг почувствовала, что это предел: я – выдохлась. Тоска сдавила мне сердце, отчаяние сковало по рукам и ногам. Какое невыносимое одиночество навалилось на меня! Жизнь ушла из меня. Выдали зарплату, и я первым делом купила дорогих шоколадных конфет и съела сразу полкило – для эндофинов.