В воскресенье мы с Олей пообедали, и я тускло решила, что надо гнать себя в сад. Собрались, но я вдруг поняла, что мне не хватает кислорода, для того, чтобы двигаться, копать землю, сажать капусту и поливать рассаду. «Отбой!» – сказала я Лельке и повалилась на диван. Несколько часов я бессмысленно давила его своим весом. Я вспомнила Самира, который напился, когда я ему отказала. «Мне плохо. Мне плохо! Я все ненавижу!» – повторял он, ползая у моих ног.

«Мне плохо. Мне плохо. Я все ненавижу», – повторяла и я, лежа на диване. Но ни перед кем я не унижусь и ни у кого в ногах валяться не собираюсь. Райсберг есть Райсберг! Он вечный бродяга-казанова, и глупо надеяться на какое-то совместное будущее!

Его звонок не прибавил ни воздуха, ни света в душном тусклом подвале, в который я провалилась. И после разговора с ним – крыльев за спиной у меня не выросло. Я снова легла на диван, как на холодную каменную плиту, с единственным желанием сделать ему бяку – не прийти к себе домой, пусть он стучит, а меня – нету! Мы договорились с ним о встрече на завтра.

– Я ж на машине перевернулся! – оправдывался он. – Шею себе повредил, до сих пор не могу голову повернуть. Все выходные дома отлеживался. Давай завтра, в обеденный перерыв. С утра Олю отправь к бабушке. Она в школе с утра? Тем лучше. Мне надо очень серьезно с тобой поговорить. С одиннадцати до двух – в нашем распоряжении.

– В два часа у нас педсовет.

– Я отвезу тебя, когда закончим все эти дела.

– Так значит в обеденный перерыв? Ты стал таким дисциплинированным семьянином, да?

– Не учи меня жить! Мне уже сорок лет скоро.

Боже, какое унижение! Меня запихивают в обеденный перерыв! Я бы поняла, если б это был действительно семейный мужчина. Я готова уважать чьи-то права. Но почему всегда за мой счет?

Как странно и непривычно для меня: Райсберг был абсолютно трезв, и его не корячило с похмелья, он не был мрачен, зол, раздражителен – у него было нормальное человеческое лицо с живыми реакциями. Вначале он продемонстрировал свои ушибы, огромные багрово-фиолетовые кровоподтеки на теле. Показывал, как машина его переворачивалась – сначала на бок, потом на крышу.

«Мне б конец, если б за руль не держался. А так все обошлось: переломов нет, правда, чуть шею не свернул и сотрясение мозга получил», – весело рассказывал он.

Лучше бы ты разбился на машине, – думала я про себя. – Ну, не совсем так, как говорит Самирчик, чтобы «зажмуриться» и «в ящик сыграть». А так, чтоб остаться без ноги, например. Тогда, какие тебе женщины? Вусмерть спился бы.

Впервые Юра был без бутылки. Но и в этот раз без нее, без родимой, не обошлось – ее с глухим стуком поставила на стол я сама. Не для него – для себя, потому что Райсберга я ждала с ненавистью и мрачнее черной тучи встретила его у порога – надо же что-то делать, чтоб распогодилось без бурь. Мне нужно напиться, чтобы обрести мало-мальскую способность раскрыть ему объятия.

– Руки у тебя загорели, работаешь в саду? Мироновых встречаешь?

– Частенько, соседи же (у нас с ними участки на одном переулке). И Риту-Маргариту твою видела.

– Она мне звонила, гвоздик прибить звала. Мы несколько раз катались с ней на машине. И секс был, не скрою. Она полтора года ни с кем не была.

На моем лице – насмешливое удивление.

– Ничего себе. Кобели кругом так и вьются. Избл..доваться можно при желании.

– Она не может с кем попало. Если ей человек на душу не ляжет, она не может с ним в постель.

– Я тоже не могу. Но, тем не менее, не в монастырских же стенах живем. И она – женщина молодая, броская, вся такая яркая – блондинка обесцвеченная. И все при ней – грудастая, попастая, ядреная бабешка!

– А лежит, как бревно, – брякнул с усмешкой Райсберг. – Она меня любит. Говорит: «Люблю и ненавижу одновременно».

– Ты не хочешь с ней сойтись?

– Нет, я никогда ни на ком не женюсь. Я бы хотел иметь огромный-преогромный гарем и женщин менять каждый день. Кроме того, у меня с родителями Риты окончательно испорчены отношения. Знаешь, почему я от тебя ушел? Ты хорошая, ты очень хорошая… Когда родители Мироновой купили нам квартиру, я на всю жизнь запомнил, как они мне сказали, что меня из грязи вытащили. С тех пор к женщинам с квартирой у меня навсегда враждебное отношение. У тебя есть все, а у меня нету. У тебя дома я чувствовал себя как у тебя, а я должен быть хозяином. Сейчас я живу в общежитии, и у нее ничего нет. Я завез ей свой телевизор, видак, микроволновку, компьютер – и это для нее: «О-о-о!». И мне хорошо! А у тебя всегда есть выпить, и на столе все есть. А я к этому не привык. Я живу в общежитии. Мы оба начали с нуля. И мне там хорошо.

– Расскажи мне о ней.

Молчит.

– Ну, скажи, хотя бы как ее зовут. Я ж не пойду к ней разбираться, к твоей сожительнице, и в волосы ей не вцеплюсь, и не буду визжать, как кошка, царапая ей лицо. Честное слово, я обещаю!

– Она мне не сожительница, а жена. Хотя и временная, но жена.

О-о! Райсберг противоречив, как всегда. На днях по телефону спросила: «С кем ты живешь? Хорошая женщина» – Огрызнулся: «Все вы хорошие, когда спите лицом к стенке». И заявил мне: «Может, завтра я уйду оттуда». А тут послушать: семьянин – хоть куда! И в поведении – нет-нет да и проскакивают повадки осторожного семьянина. Когда порог мой переступил, с досадой чертыхнулся:

«Черт! В подъезде со знакомым столкнулся…». И курить отказался на балконе – «Зачем светиться?». Раньше я за ним такого не замечала, похоже, «насрательство» у него исчезло с тех пор, как он покончил со своими затяжными запоями. Обидно, что встреча со мной у него произошла именно в тот период, когда он осознал, что они вместе с алкашкой Гелькой катятся в пропасть, и он тогда делал отчаянные попытки выбраться из этой трясины.

Потом настал момент, когда вдруг провисла тишина.

– Ну… что же он? – нетерпеливо подумала я.

– Давай будем сексом заниматься, – неуверенно предложил он. – Ну, иди же ко мне! – и он нерешительно протянул ко мне руки.

Я села к нему на колени…

После свидания с ним я два дня лежала на диване в жестокой депрессии. После месяца тоски и уныния, приступов нежности и слепого обожания – при встрече с ним во мне ничего не шевельнулось, не отозвалось. Мы оба были закрыты, обособлены друг от друга – и никаких излучений энергетических полей, взаимопроникновения волн. Все глухо, как в танке.

Сначала все в рамках приличий: осторожно раздел, целовал, как полагается для джентльменского набора.

Может что-то со мной – не так? Откуда эта пустота? Я же истомилась без любви и ласки, я задыхалась в безлюбовном пространстве, как от недостатка воздуха! Только где его взять этот живительный глоток кислорода? Он был, как секс-машина. Я получила жесткий изматывающий бесконечный генитальный контакт и порванный анус. Когда он, наконец, после последней судороги свалился на меня весь в поту, – первый порыв, с которым я стремительно скатываюсь с кровати, – это бегство в ванную, как будто это и было главной целью всех наших действий и усилий.

– Ну, иди ко мне, – говорил он мне на прощание, целуя. – Все было прекрасно.

Затемненные стекла его очков были непроницаемы и ничего не отражали. И, уже уходя, он повернул голову и, лукаво скосив взгляд, с нежной улыбкой послал мне воздушный поцелуй жестом, исполненным, как всегда, изящного небрежного артистизма. О-о! Если б это сделал кто-то другой, я бы сказала: «Фу, какая пошлость! Какой позер!». Но это был неподражаемый Райсберг! И во мне колыхнулись смутные отзвуки былого очарования.

ГЛАВА 2

Я знала, что Жанна меня не одобрит и не поймет. Ее реакция на наше с Юркой примирение – крайнее раздражение. Потом, правда, она смягчилась. Относительно Юрки она искренне удивилась:

– Надо же, как долго он не может тебя забыть. От меня он легко отвалил, почти сразу же.