Он провел пальцами по гладкой поверхности под грязью. Голос проклятия пропал. Он слышал далекую музыку, словно скрипач играл пальцами на струнах без смычка. «Глупость Маартена» пела под его пальцами, утешала его душу. Он стал сильнее. Поднялся, хотя ему хотелось услышать песнь снова.

Никколо Датторе, хозяин корабля, склонился над бортом и помахал потрясенному экипажу. Они уставились на него, не веря глазам.

— Что? — крикнул он своим голосом. Настоящим. — Я так пугаю? Заходите на борт и несите провизию. О, и, Маартен, — позвал он, уперев руки в бока, чтобы изобразить строгость. — Я приму триста кронен за то, что забираю «Глупость».

Торговец быстро моргал, не веря ушам.

— Конечно, — сказал он. — Конечно, синьор.

Ник смотрел, как он убежал. Арманд предлагал заплатить долг за него, но теперь Ник мог освободиться сам. Он сделал это сам.

19

Из всех войн, что я видел, в море самые жестокие и кровавые. На суше хотя бы земля заберет свое, но быть затерянным среди крови, ветра и воды ужасно печально.

— капитан Джон Смит-Пассельон в письме жене

«Глупость Маартена» без проблем подняла паруса и миновала батальон из шестнадцати военных кораблей. Самый маленький был в два раза больше «Глупости», хотя их корабль не был маленьким. К середине утра даже те, кто громко вопил, что не хотел покидать Галлину на проклятом корабле — особенно, Инжиния и, что удивительно, Урсо, который оказался суеверным — притихли. Они признали, что места теперь хватало всем.

Если не смотреть на черную корку на поверхностях корабля, они были даже роскошными. Хоть пираты привыкли к тесноте «Слез Корфу», труппа Артуро — нет. И хотя актеры привыкли сплетничать ночью и к скромным комнатам за сценой, экипаж корабля был ошеломлен женскими юбками и вещами, занявшими их спальню, и тем, как актеры постоянно шили, переделывая старые костюмы на пиратский манер, и что они стирали одежду. «Глупость Маартена» легко могла уместить пятьдесят человек, а то и семьдесят пять. На двух уровнях под палубой настоящие пираты и их подобия могли разместиться, не обнаруживая подушечку с иголками или грязную одежду на своем месте. Люки на этажах впускали больше света и воздуха, чем пираты привыкли.

А корка стала пропадать, едва экипаж поднялся на палубу. Некоторые места, где чаще ходили люди, тут же стали сиять. Вода и уборка помогали. Но и те места, где не дотягивалась рука человека, стали терять сажу. На второй день их вояжа стали проявляться очертания букв там, где было изображено название корабля. Пока видно было только ЛИ.

— «Молитва моряка», — предположил тем утром Арманд Артуро, когда они смотрели на буквы, склонившись над краем борта.

— «Всхлип дурака», — сказал Нейв, сначала произнеся это беззвучно.

Синьора мечтательно смотрела вдаль.

— «Лира Лены». Это было бы романтично.

Они смотрели на буквы, словно ждали, что все название проявится. Но оно упрямилось. И все же за два дня они заметили перемены корабля. Казалось, он менял облик, словно таял в теплый день. Бугорки по бокам всех дверей казались зловещими из-за черной сажи, но под ней обнаружились вырезанные гроздья винограда. Камин в каюте капитана напоминал лицо мученика в крике, вырвавшееся из черного покрытия, но оказалось, что узоры там были вырезаны с умением Казы Легноли. Этот камин мог превзойти даже камины в замке или лучших комнатах каз Кассафорте.

Украшение на носу корабля, похожее на спутанные корни дерева на берегу реки, к вечеру второго дня вояжа показалось из-под корки грязи. Лицо было гладким и женственным, глаза, казалось, пронзали тьму в поисках пути домой. Глядя на нее, Ник почти мог представить, как это украшение задает вопрос тем голосом, что еще всплывал в его мыслях.

Максл убедил их, что по картам, которые он взял с собой, «Глупость Маартена» должна была добраться в Кассафорте утром четвертого дня. Ночью перед этим Дарси постучала в дверь каюты капитана и вошла.

— Странный этот корабль, — сообщила она.

Ник склонил голову. Он сидел за столом капитана, полном бумаги. Один из его корабликов с изящными сгибами был в его руках.

— Только не говори, что ты заметила это сейчас.

Дарси обдумала свои слова.

— Более странный… чем мы привыкли. Ты знал, что Максл говорит, что не меньше сорока человек должны делать то, что нам удается вдесятером? — Ник кивнул. Максл говорил ему это много раз ошеломленным тоном. — Якорь огромный, Никколо. Ты его видел. Мы должны были остаться в Галлине и пытаться поднять его со дна. Инжиния, Чудо-ребенок и я не размера Урсо. Но он поднялся, словно это был моток шерсти, — она стала ходить по комнате, смотреть на панели из красного дерева. Она погладила пальцами потертый стол в центре. — Когда мы поправляем паруса…

— Когда управляем ими? — исправил Ник, хотя сам не знал, как правильно, две недели назад.

— Да, когда мы управляем парусами, нам с Чудо-ребенком удается это самым. Ник, так не должно быть. Вдвое больше людей требовалось для этого на «Корфу», а тут ветер сильнее, чем там, — она не преувеличивала. Воды ближе к Кассафорте были бурными. — Будто… Ник, что ты знаешь о благословлении и знаках? Ты знаешь, что делают Семь и Тридцать. Это отделяет их от нас. Взамен на службу стране семь каз и тридцать семей ремесленников Кассафорте знают особые молитвы и знаки богов.

— Для чар, да, — Ник не понимал, зачем Дарси рассказывала ему то, что знали дети в Кассафорте. — Потому сундук Легноли отличается от других сундуков. В него умещается больше, чем в обычный, — Ник все еще ощутил укол вины, подумав, как они оставили подарок Тронду Маартену в этом сундуке на борту «Слез Корфу».

— Но когда в прошлом году в доме нунция был пожар, работники из Казы Портелло прибыли в Котэ Нацце, чтобы проследить за ремонтом комнат. Знаешь, сколько это заняло? Меньше недели, — Ник покачал головой. Это было отчасти интересно, но он не понимал, куда Дарси клонила. — Они многое даже не чинили, — сказала она. — Они касались руками, чертили знаки и шептали молитвы. Никколо, дерево медленно восстанавливалось само. Словно… не знаю даже. Будто благословления возвращали то, что забрал огонь. Нужно было заменить гобелены и окна — там были не окна Диветри — но все, что было от Портелло… словно исцелилось, — она ждала его выводы.

Ник задумался над этим.

— И ты думаешь, что этот корабль исцеляется?

— Нет. Думаю, ты прав насчет того, что он из Кассафорте. Это очевидно. Заметно, что его делали ремесленники, — она указала на резной потолок комнаты, свод над окном с широким подоконником, на стол с ножками как лапы грифона, яростно впившиеся в пол. — Думаю, корабль был благословлен. Может, я буду звучать безумно, но он знает. Кто мы. Он пытается помочь нам вернуться домой.

Ник в потрясении встал из-за стола. Он вспомнил голос, требующий сказать, кто он. Он даже сказал, что хотел вернуться домой.

— Нет, — сказал он. — Я верю тебе. Ты права.

— В этом есть смысл. Потому он и плывет ровно, хотя экипажа мало. Думаю, этот корабль нашел бы путь домой, даже если бы мы просто сидели на палубе с пикником и картами. Он был построен с чарами и просто выполняет свое предназначение. Его построила Каза Пиратимаре из Семи.

Теория Дарси была логичной, и Ник не понимал, как не подумал об этом раньше. Никто не говорил о том, как галеон исправлял ошибки и упрощал их труд, может, боясь, что от этого странности корабля пропадут.

— Я не из Семи и Тридцати, — медленно сказал он. Холодок пробежал по его спине и рассеялся у воротника, заставляя его поежиться. — Я не имел дела с их зачарованными предметами. И я не знаю, что думать об этом. Это жутко.

— Немного. Но не бойся. Корабль построен для этого мастерами Пиратимаре. Такой он.

— Почему ты сказала мне о доме нунция, если не думаешь, что корабль исцеляется? — спросил Ник.

Впервые за время вояжа Дарси посмотрела на него с жадностью и презрением.

— Корабль не исцеляется, — вздохнула она. — Думаю, ты его чинишь, — Ник моргнул в потрясении. — Оглядись! — сказала она. — Какие части корабля ожили первыми?

— Думаю, палуба, — медленно и задумчиво сказал он. — Каюта капитана.

Ее голос звучал как у строгого учителя:

— Верно. Там, где ты чаще всего. Та часть палубы, где ты стоишь у штурвала и поправляешь наш курс, где следишь, чтобы все делали. И каюта капитана, где ты спишь и ешь. Иначе говоря, две части корабля, где ты почти все время.

Пока Дарси говорила, Ник сжал пальцы. Он помнил, как дерево палубы пело под его руками, когда он впервые его коснулся. Оно все еще пело, когда он брался за штурвал.

— Такое невозможно.

— Что ты знаешь о своей матери? О своем отце? — Ник не успел заговорить, она ответила. — Ничего. Кто сказал, что они не могут быть из Казы Пиратимаре? Может, твоя мать была казарриной, сбежавшей, потому что была беременна? Или ты можешь оказаться сыном-бастардом казаррино, который не знал, что его любовница забеременела?

Ник покраснел, когда Дарси заговорила о его родителя.

— Все дети-бедняки мечтают, что их родители — принцы и принцессы. Такое бывает в пьесах синьора Артуро, — к удивлению Ника, его горло сдавило. Он глубоко вдохнул и попытался продолжить. — Это не моя жизнь.

— О, конечно, — Дарси встала и сделала насмешливо реверанс. Она прошла к двери и опустила ладони на ручку двери. — Конечно, не твоя жизнь. Твоя жизнь проще. Разбитые корабли. Пираты. Острова. Проклятия на кораблях, которые можешь снять только ты. Прости, что я посчитала тебя необычным после всего нормального, — заметив, что она лишила его дара речи, Дарси открыла дверь, чтобы выйти. — О, Никколо? — невинно спросила она. — Что у тебя в руках?

— Это… просто бумажный кораблик.

— О, бумажный корабль. Как все бумажные корабли, которые ты построил? — она оглядела комнату, отмечая бумажные скульптуры на всех поверхностях. — Как те, что ты делал, сколько я тебя знаю? Как долго ты их делаешь, Ник?