Куат, можно сказать, не слезал с коня. Его кочевье никак не могло найти себе пристанища. Куат вел обессилевших, измученных людей, и всегда на этом тернистом пути его правой рукой был Федосий. Он знал, что Падес не подведет, выручит в трудную минуту, поможет советом.

Как-то вечером, после большого перехода, они отдыхали и мирно беседовали.

Взяв на руки Тасбулата, Федосий что-то напевал ему.

Куат исподволь наблюдал за ним, потом окликнул Махова:

— Падес…

Федосий даже вздрогнул, — видно, глубоко ушел в свои, мысли.

— Падес, я вот подумал…

— О чем?

— Ты найдешь Курану… Она здесь единственная русская, и все ее в округе знают. Расспроси людей…

— Ты прав, Груню многие знают. Но где ее искать? — В голосе Федосия мелькнул отблеск надежды.

— Не теряй времени зря. Направляйся к Каратау. Там аулы погуще, кто-нибудь да укажет ее след. Главное — не перестать надеяться. — Куат забрал Тасбулата у Федосия и передал его Аршагуль.

— Нет, Куат, я не согласен. Может, ты и прав, но я не могу вас покинуть. Отбиться от вас в такое трудное время, идти в одиночку…

— Почему в одиночку? Я дам тебе Расиха и еще одного джигита. Они тебя в беде не оставят.

— Ты меня не понял, дружище. Ойроты гонятся за нами, не дают пощады, а я вас брошу, будто хочу спасти свою шкуру, неужто совесть позволит мне сделать такое? И насчет Расиха ты не прав. Расих отважен и умен, он знает, как обезоружить врага, такой человек сейчас незаменим. Да и я подсоблю тебе, как умею. Спасибо за поддержку, но в эти грозные дни я не могу думать о себе… Пойми, это будет похоже на бегство.

— Ты не убегаешь, а пойдешь искать свою семью.

— Это сейчас одно и то же. Не могу я… Если бог помилует Груню, она убережет детей. Будем живы, так встретимся. А бросить вас я не могу.

Куат крепко обнял его.

— Эх, Падес! Ты настоящий джигит! Долг и честь для тебя превыше всего. Если все русские такие, мы крепко подружимся с вами. На душе стало легче после твоих слов. Общие радости и горести еще больше сплотят нас в эти смутные времена. Я предложил тебе от души: хотел, чтобы ты нашел свою милую жену и детей, но, оказывается, чуть не обидел тебя, прости!

— Полно, хватит, тамыр! Сейчас не до нежностей. Мы проверили нашу дружбу в эти лютые дни, теперь ее ничто не разрушит. Пора перейти от слов к делу.

Перекусив, два друга легли рядом, укрылись одним чапаном.

Теплое дыхание Федосия словно вливало в Куата силу. «Какой Падес честный, какой справедливый! — думал он. — Не хочет поступиться совестью даже на вершок. Беды и тяготы нашего народа он принял как свои. Это простой крестьянин, а какие тогда — образованные люди русской страны? Эх, если бы там узнали о нашем горе… Наверное, они помогли бы нам, защитили от врагов. Если бы дядя Жомарт был жив, нашел бы выход. А где славный Казыбек-бий? Неужели он не видит, как бедствует народ, какие потери мы несем? А всему виной — разъединенность, замкнутость нашей жизни. Нам давно следовало сплотиться с русскими. Как жаль, что хорошие мысли приходят так поздно… Падес не пошел искать свою Курану. Значит, я возьму хлопоты на себя, расспрошу людей. Доброму человеку его доброта должна вернуться… Может, Падес еще найдет своих…»

Поверив на мгновение в это, Куат пристально посмотрел в ночное небо, усеянное звездами. Потом бережно укрыл Федосия. «Ему надо выспаться. Кто знает, что ждет нас завтра. В каждом бою Федосий — первый, рвется и самое пекло, совсем не бережет себя. Обидно, если он погибнет от вражеской руки. Теперь буду охранять его. Стыдно — не уберечь единственного русского. Как тогда я посмотрю в глаза Куране, его детям?»

Утром они снова отправились в путь. Кочевье нагрузило свою поклажу, девяносто джигитов сели на коней.

Федосий с Куатом хотели уйти от погони, не дать шерикам забрать в плен женщин и детей. Укрытием для беженцев должен был стать Каратау.

День выдался ясный, дождливую весну сменило жаркое лето, выглянувшее солнце осветило бурую прошлогоднюю зелень.

— Джигиты, мы устроим засаду на холме Куйдурги, лучше места не найдешь, — сказал Куат и пришпорил коня.

В полдень они увидели внизу столб пыли, а затем — скачущего всадника. Все следили за Куатом, но он пока не подавал команды.

Всадник приближался; вдруг ему наперерез кинулись конники. Сомнений не было — то скакали ойротские шерики.

— Эх, жаль беднягу! — промолвил кто-то.

Одинокий всадник резко повернул коня, пытаясь уйти от шериков, но их резвые кони, широко выбрасывая ноги, уже настигали его.

— Аллажар! — крикнул Куат.

Вмиг его джигиты были в седлах.

— Расих! — скомандовал Куат. — Из-за десяти шериков не стоит рисковать всем. С десятком своих молодцов бросишься им наперерез. Живо!

— Нет, батыр! Дозволь мне сразиться с ними! — попросил Федосий.

Куат жалел Махова, но и отказать ему не мог: он знал безудержную отвагу Падеса.

— Ладно, тамыр, будь по-твоему. А ты, Расих, прикроешь его. Аллажар!

Джигиты вихрем помчались навстречу шерикам.

Тем временем ойроты уже почти настигли одинокого всадника, еще мгновение — и они накинули бы на шею бедняги аркан.

Тогда беглец схватил лук, поставил желтую стрелу на тетиву и выстрелил. Его преследователь с волосяной петлей в руке рухнул наземь.

«Молодец! Вот это джигит! Какая меткость! Не растерялся!» — думал Федосий, приближаясь к всаднику. Оказавшись между двух огней, тот исступленно закричал:

— Пре-е-едки-и-и-и! Степь моя! Святая родина! — И ринулся на врага.

Дальше события развивались не в пользу ойротов. Потеряв своего предводителя, они уже не рассчитывали пленить смелого джигита, шерики улепетывали, спасая шкуру.

Джигит стегнул камчой вороного и в мгновение ока достал аркан. Рука у него была на диво меткая: извиваясь как змея, петля стянула шею шерика, тот завалился назад и, опрокинувшись через круп коня, полетел вниз.

«Да, такое не часто увидишь, что за молодец!» Федосий выхватил саблю, его джигиты взяли на изготовку луки. Вскоре все шерики были перебиты.

— С нашей стороны обошлось без потерь. — Федосий облегченно вздохнул и оглядел своих разгоряченных спутников. — Надо посмотреть на этого джигита. — Он слез с коня, но не прошел и нескольких шагов ему навстречу, как тот раскрыл объятья.

— Дядя Падес! Ты, оказывается, жив!

У Федосия сердце было готово вырваться из груди.

— Жоламан! Мой мальчик!

Горе не могло выдавить плача из мужественного сердца Федосия, но внезапная радость пролилась слезами. Смахнув их с ресниц, Махов прижал к груди своего названого брата, которого вернула ему изменчивая судьба. Жоламан не скрывал навернувшихся слез.

Федосий трижды расцеловался с ним, все джигиты по очереди обнимали его.

— Дорогой! Вот и настал день, когда мы снова свиделись.

— То-то обрадуется твоя сноха Аршагуль.

— Мы понимаем, Жоламан, сколько ты вытерпел, сколько перенес. Милый наш брат, твой великий дед и твои славные братья покинули этот мир. На все воля аллаха. Спасибо ему, что он сохранил тебя и ты вернулся в свой косяк… — сказал один из джигитов срывающимся голосом.

Услышав страшную весть, Жоламан весь похолодел, онемел от горя. Его дурное предчувствие оправдалось: любимого деда уж нет в живых…

Федосий привлек его к себе.

— Крепись, братишка! Ты уже мстишь за их смерть. Не предавайся печали. Кто сегодня не повержен, чье сердце не ранено болью? Недаром ваша пословица говорит: «Великое горе похоже на праздник — оно предназначено всем». Не только ты потерял своих близких. Настало время великих утрат.

Жоламан усадил связанного шерика на коня, и они направились к холму Куйдурги. Куат шел им навстречу. Узнав Жоламана, он припустился бегом.

— Жоламан! Птенчик мой!

— Дядя Куат, это вы?!

Печаль двух родных сердец, радость встречи была заключена в этих простых словах. В молчаливых объятьях. В двух прерывистых дыханьях.