Буйство эмоций, всплески криков и междометий, треск лопающейся ткани и жалобный скрип половиц выткали стройную звуковую гамму битвы, кажущуюся неискушённому в ратном деле уху ужасающей какофонией жуткого побоища. Увы и ах, но для полного украшения поединка не доставало центральной фигуры – деда Никифора.

Вот кого действительно не хватало! Красного кавалериста на белом коне. С его-то ратным опытом! Уж он бы показал, как надо воевать! Об этом позже рассуждала концертная бригада, моделируя всевозможные вариации. А пока шёл концерт иного характера. Грандиозное событие развивалось с захватывающей сменой эпизодов.

Розовощекий детина (по всем видимым признакам из колена Ильи Муромца и камарильи жениха) подмял под себя субтильного парнишку и тыкал в него гиреобразными кулаками. Так обычно взбивают подушку, перед тем как подложить её под голову. Худосочный юнец, на костистые плечи которого легли столь тяжёлые роль и ноша, криво ухмылялся и таращился в потолок. То ли он увидел там нечто сакральное, то ли от выпитого у него развился дар к невосоприятию боли, а может, он и вовсе являлся мазохистом – было не ясно. Загадочно улыбаясь, он игнорировал угрозу извне, полностью отрешившись от самозабвенно дубасившего его боксёра.

Конопатая девчушка, бойкая и шустрая, порхавшая комариком над шевелящимся клубком, азартно гикала и всаживала носочки и каблучки своих босоножек в выбранные мишени. Эту энергичную особу со всей смелостью можно было классифицировать как садистку. Вогнав остриё носка в торчащую в центре свалки ягодицу, она радостно взвизгнула, хлопнула в ладоши, подпрыгнула и опустила ножку на следующую мишень – выпростанную из-под людского нагромождения широкую ладонь. Во чреве копошащейся массы родился душераздирающий крик, а девушка-комар восторженно пискнула два раза и в неприкрытой экзальтированности воспарила над гигантским живым клубком.

Невысокий брюнет, повисший ранцем на спине длинноволосого оппонента, пытался свалить его на пол, вонзая ему под рёбра пятки и сворачивая набок шею. Седок уже чуял запах победы, но какая-то невиданная сила сорвала его с закорок и отшвырнула в угол.

У этой невиданной силы были здоровые, мускулистые и волосатые руки, вцепившиеся в новую жертву. Жертва номер два полетела кубарем вслед за первой. Чтобы добраться до третьей жертвы, пришлось сдвинуть с пути мешавшееся под ногами существо в розовой кофточке, украшенной громадными шарами перламутровых бус. Недооценённое препятствие повисло на предплечье, закрепилось на нём и вонзило зубы в плотную плоть.

Издав междометие, окрашенное сочными тонами удивления, громила содрал с себя въевшийся инородный предмет и отложил его на подоконник. Бульдожья хватка потерпела фиаско. Жалко было смотреть и на скрюченную фигурку в обрамлении оконной рамы, поджавшую ножки и прикрывавшую на груди увесистую бижутерию. Метания бисера не произошло, псевдожемчуга остались в сохранности.

В бурлившей возне все были поглощены неотложными делами, которых было по горло. Для некоторых – в прямом смысле этого выражения. Конечно, до того, чтобы наступить кому-то на горло, дело не доходило, а вот рулады уникального горлового пения случались. Нельзя сказать, что оно было профессиональным и высокохудожественным, но в органичности и естественности отказать ему было бы кощунством.

Геннадий Смирнов, остававшийся некоторое время в стороне на позиции стратега, не стал тянуть с избавлением своей невесты и осторожно двинулся к шкафу, обходя пыхтящую кучу малу. Когда полпути было пройдено, жениха смела лавина тел и погребла его под своей жаркой толщей. Невеста, замурованная в гигантском ларце и пребывающая в состоянии крупной озабоченности происходящим снаружи гвалтом, тщетно пыталась вырваться из западни. Заблокированные телами двери не отворялись.

Урчащее, хрипящее и хрустящее месиво запрудило веранду. Цыганков, эвакуировав свои принадлежности в безопасное место, с тревогой наблюдал, как растущая на глазах лава наползала на угол, в котором он хоронился, закрывая своей спиной музыкальные агрегаты. Диск-жокей искал взглядом Острогора и Голубченко, рассчитывая на их помощь, но найти их в творившемся кавардаке не мог. Распухшая опара поглотила его товарищей.

Ему и его технике повезло. Миротворческий десант зрелых мужчин, нагрянувший тушить пожар распри горячей молодёжи, изрядно подогретой спиртным, приступил к разбору пирамидального бугра.

Потревоженный суетой гармонист, посапывавший до этого за столом, неверно истолковал ситуацию и рефлексивно схватил инструмент. Рванув меха, он погнал по кнопкам скрюченные пальцы и заревел нечто нечленораздельное из народного творчества в авторской аранжировке. Однако его соло оказалось незамеченным. Эпицентр внимания был смещён к веранде. Музыкант мотнул головой, пошарив вокруг подёрнутыми дымкой глазами, хлопнул рюмку, закусил и задремал, положив лысеющий черепок на гармонь, словно приговорённый на плаху, Его высохшая рука качнулась и безжизненно повисла вдоль по-старчески всхлипнувшего и сильно потрепанного орудия производства.

Бузу вскоре прекратили, расшвыряв кучу и растащив забияк. Участники боя, тяжело дыша, приводили себя в порядок, поправляя одежду и щупая на себе пострадавшие участки. Гвардейцы жениха установили Смирнова в вертикальное положение, вернули на место помятый, изжёванный давкой галстук, нашли и прикрепили разлохмаченную бутоньерку, отряхнули от пыли костюм и подвели к шкафу, откуда наконец-то извлекли временно утраченную невесту.

Лицо суженой было под колор наряда. Глаза блюдцами, покривившийся рот и заострившийся от напряжения носик резко контрастировали с обрамлением из фаты. Хотя повисшая на флёрдоранже паутина сглаживала видимый диссонанс своей оригинальной пикантностью.

Выход невесты на свет белый стал сродни восстанию спящей красавицы из хрустального гроба. В отличие от жениха она не была растрёпанной, но – в растрёпанных чувствах. «Гена!» – с выдохом воскликнула бедняжка, бросаясь к жениху и пряча на его груди лицо с выражением далёким от счастливого. Зато лик наречённого был образцом героя, прошедшего победным маршем по освобождённой Европе.

У прочих соискателей виктории на поле брани преобладали физиономии постных оттенков. Разогнанные дебоширы покидали пристройку окаченными водой котами и разбредались по двору, приводя себя в порядок.

Цыганков же заботливо приводил в порядок аппаратуру, радуясь её целости и сохранности. Славка Голубченко снимал с подоконника розовую кофточку, а Сергей Острогор массажировал колено, тяжело дышал и облизывал пересохшие губы. Он едва не задохнулся в завале.

– На, выпей!

Острогор поднял глаза. Полина Сотникова протягивала ему стакан воды. Он был как нельзя кстати!

Ветки высокого карагача, еще не полностью оголившиеся от пожелтевшей листвы, заглядывали в освещённые окна панельного дома. За долгие годы своего соседства с серой пятиэтажкой он выучил все повадки обитателей бетонных отсеков, но всё равно – каждый раз пытался вызнать что-то новенькое из человеческой жизни, чей век был гораздо короче его собственного.

Ленивый поток воздуха ласково пригнул плешивую крону к прямоугольному проёму. Прутики коснулись гибкими щупальцами холодного стекла, и льющийся наружу свет позолотил трепещущие окончания дерева.

За круглым столом, застеленным выцветшей светло-зелёной скатертью с бесчисленными кисточками бахромы, поверх которой лежала кипа свежих газет и журналов, шла неспешная игра в дурака. Потрепанные карты в затёртых рубашках и со сломанными ушками уголков кочевали из колоды в веера игроков, в отбой и обратно.

Азарта не было. Игроков было двое, и игра, собственно, была нужна для того, чтобы скоротать вечер. Фёдор Даниилович, как и его супруга, Галина Константиновна, давно вышли на пенсию и переехали жить из деревни в город к своей старшей дочери Людмиле.

Людмила Фёдоровна была детским врачом, её муж, Николай Семёнович – главным инженером кирпичного завода. Обычная семья служащих, так это классифицировалось в советском обществе при заполнении анкет.