Начальник факультета едва заметно кивнул и обратился, не отрываясь от бумаги, к Митину.

– Что там у нас в летнем лагере, Пётр Арсеньевич?

– Лично посещал расположение подготовительного отделения, беседовал с капитаном Кузьминым, со старшиной Носовым. Среди абитуриентов традиционно много представителей из республик Средней Азии и Кавказа, что является специфической особенностью нашего факультета, – всегда чисто выбритое породистое лицо замполита, привыкшего к частым выступлениям на партсобраниях и совещаниях, так и просилось на портрет. – Для укрепления боевого духа поступающих, я взял с собой парторга пятого курса Франко. Его рассказ о нашем прославленном факультете должен был воодушевить молодёжь, – Митин подождал одобрительной реакции на его реляцию с вставкой завуалированной лести, но не дождался и продолжил. – Отрадно отметить тот факт, что в числе абитуриентов есть младший брат Франко! И если он поступит, на что я сильно надеюсь, у нас сложится прецедент преемственности в чекистской семье. Своеобразная передача эстафеты!

– Пусть сначала поступит, – Лукомский отложил отчёт и снял очки. – У нас нет привилегий.

– Да, да! – поспешно согласился замполит. – Вы правы, Борис Евгеньевич. Митин всегда соизмерял свои инициативы с мнением патрона и никогда не принимал самостоятельного решения, не заручившись его поддержкой.

– Борис Евгеньевич, – подал голос Черняев, устав держать спину в непривычно прямом состоянии, – разрешите выключить кондиционер. Похолодало.

– Закаляться надо, – вместо ответа посоветовал Лукомский. – Я вот по утрам обтираюсь, по субботам в баню хожу, регулярно посещаю наш бассейн. – Он посмотрел в упор на Черняева, затем на Митина. – А вас почему-то я там не вижу!

Замы опустили глаза в свои папки для докладов.

– Можешь выключить, – позволил он после длительной паузы.

Черняев резво повернулся и протянул руку к угрозе своего здоровья. Щёлкнул тумблер, аппарат затих. В кабинете воцарилась мёртвая тишина, как в заброшенном склепе на старинном кладбище.

– Борис Евгеньевич! – опять обратился к шефу Черняев, привычно ссутулив плечи. – Должен проинформировать вас об образующейся у меня на днях вакансии на ближневосточной кафедре.

– Кто-то готовит заявление об уходе? – с кресла Лукомского повеяло арктическим холодом.

– Одна из преподавательниц арабского языка готовится в декретный отпуск.

– Хм! И кто же?

– Александра Карпенко.

– Рыженькая?

– Нет. Шатенка.

– Вечно я их путаю.

Сестёр-близняшек, преподававших в школе, путал не только начальник 9-го факультета.

– Вторая, часом, не собирается?

– Екатерина Валентиновна? – по выражению лица Черняева читалось полное неведение относительно намерений упомянутого педагога. – Не знаю…

– А кто знает? Святой дух? Узнать и доложить!

– Есть узнать, – Черняев выпрямил спину, приняв стойку смирно в положении сидя и запуская в голове процесс поиска решения полученного приказа.

Лукомский, получив сигнал из глубины пищеварительной системы, глянул на настенные часы и безапелляционным тоном произнёс.

– Обед!

Оба заместителя повскакивали с мест, подхватив кожаные папки, и замерли на старте.

– Остальное обсудим через час, – Лукомский хлопнул ладонью по столу и дал отмашку. – Свободны!

Через три минуты он дрейфовал по вымершему коридору, обдирая орлиным взглядом фигуру дежурного по факультету. Слушатель с красной повязкой держал руку под козырёк, а его помощник стоял в лифте, придерживая дверцы заранее подогнанной кабины.

Полковничья туша медленно ввалилась в пенал и отправилась вниз заряжаться килокалориями. Входя в офицерский зал столовой, начальник 9-го факультета ещё издали увидел чёрный китель Алексашина и направился к нему, чинно огибая столы и стулья.

– Здравия желаю, Леонид Григорьевич! – пожал он руку капитану первого ранга.

– А! Борис Евгеньевич! Милости прошу к нашему шалашу! – Алексашин сделал приглашающий жест рукой. Это выглядело несколько запоздало, так как Лукомский уже успел грузно приземлиться рядом с ним.

– Я без дальних апрошей, – с ходу начал полковник, не любивший прелюдий. – Помнишь наш разговор на арабскую тему? Вакансия образовалась.

– В самом деле?

– Ты меня знаешь. Я не пристрастен к розыгрышам.

– Это верно.

– Так что, не откладывая в долгий ящик, можешь сообщить приятную весть своей протеже.

– Борис Евгеньевич! – со злым укором произнёс Алексашин. – Я не проповедую протекционизм и кумовство!

– Я в этом никогда не сомневался, – Лукомский спокойно выдержал вспыхнувший недобрым огнём взгляд собеседника и заглянул ему в тарелку, уловив при этом своим периферийным зрением, бегущее к нему белое облачко официантки. – Что порекомендуешь заказать?

Дни летели незаметно. Ночи еще быстрее – летом они самые короткие. А если принять во внимание, что после заката солнца наступает время сна, то их наличие в сутках представляется банальной формальностью. Но формальность, вещь не столь, как кажется на первый взгляд, затасканная и отдающая формалином. Это оплот строгого порядка и неукоснительных правил, требующий должного соблюдения.

И распорядок, установленный в военном городке, соблюдался должным образом. Нарушил установленный уклад – «Прощай, оружие», сдал экзамен ниже планки: «неуд» – «бери шинель, пошли домой!»

Домой пошли после истории многие. Без строя и без пощипывающей душу «Прощание славянки», но единым мощным потоком, хлынувшим после завтрака к воротам КПП. В этом исходе рухнувших надежд был и Хомяков, для которого вышедший номер оказался большущим сюрпризом, коему он долго не мог поверить: «Как? Я? Меня?».

Гренадеру из дивизии Дзержинского тоже не повезло: не вспомнил дату Куликовской битвы. Остальные неудачники первой партии навеки остались безымянными ловцами лучшей доли, безликими элементами тщательного отсева сквозь мелкоячеистое сито.

После экзамена по английскому на выход потянулась ещё добрая компания незадачливых претендентов, превышавшая в своём количественном наполнении первую группу. Ряды джентльменов, стремившихся обрести рыцарские плащи и кинжалы, редели как полчища крестоносцев, под ударами кривых сабель свирепых сарацин.

В учебных палатках стало просторнее, в вагончиках освободились койки, в столовой исчезло шумное столпотворение. А впереди было ещё два экзамена: устный по географии и сочинение по литературе. В напряжённой атмосфере витали призраки новых потерь.

Владимир Марков только что прилично отстрелялся по билету, но дотошный экзаменатор в сером пиджаке не спешил выносить вердикт и предложил ему назвать столицы объявляемых им государств. Для верности черноморец был поставлен спиной к доске, с висящей на ней картой мира.

– Бельгия.

– Брюссель!

– Португалия.

– Лиссабон!

– Албания.

– Тирана!

Максим Русанов, выстраивавший в голове тактику ответов на доставшийся ему билет, отвлёкся от умозрительных планов и посмотрел в сторону говорящего монумента в морской форме.

«Европа затёрта до дыр, – подумал он, – мне тут тоже каждый закоулок известен».

Преподаватель словно прочёл его мысли.

– Ну, Старый свет, положим, лёгкое задание, – произнёс знаток географии.

– Это элементарные вещи. А вот, давайте-ка, покочуем по Азии, – он пошарил взглядом по цветным лоскутам и выбрал архипелаг в Тихом океане:

– Филиппины.

– Манила!

«Азия – девка коварная. А этот чёрт тебя погоняет, – Русанов начал ждать ошибок от абитуриента-черноморца. – Держись, мариман! Он тебя замучает, как Пол Пот Кампу́чию».

– Бирма.

– Рангун!

– Бангладеш.

– Дакка!

«А парняга-то молоток! – подивился Русанов. – Чешет, как пулемёт. А так не скажешь, что башковит. Обычно у таких орясин сила есть, ума не надо. Этот – исключение».

– Возьмёмся за Новый Свет! – известил пытливый педагог. – В огород дяди Сэма лазить не станем, а вот по Южной Америке прогуляемся… Боливия?