– Неужели была такая серьёзная угроза, что пришлось уехать? – в словах Жорика крылся тон скептика.

– Очень серьёзная! Конечно, не такая как в самом Чернобыле, но радиация была сильной!

– А, по-моему, всё это из-за банальной паники. Если бы радиация превышала норму, разве государственное руководство позволило бы проводить первомайскую демонстрацию?

– Эх, Жорочка! Были бы вы в те дни в Киеве, то не говорили бы так! А нашему руководству я больше не верю. А Горбачёву, будь моя воля, я бы в лицо плюнула! Надо было всех эвакуировать, а он парад устроил! А ведь мы ему верили.

– Так вы, Валентина Семёновна, антисоветская хулиганка! К тому же, там республиканское руководство всем распоряжалось.

– А в Кремле, что, не понимали, что этого нельзя делать?

– Не хотели масштабной паники.

– Хватит вам об этом! – пресекла прения хозяйка дачи и потянула сестру на кухню. – Пойдём вареники долепливать! А то скоро Алексей Трифонович приедет.

Алексей Трифонович действительно прибыл скоро.

Пожав руку зятю и нежно поцеловав дочку, он шепнул ей на ухо: «А у меня для тебя приятная весть!».

«Какая?» – шепнула она в ответ.

«Позже» – интригующе сказал он и, приобняв Людмилу, пошёл к столу, где хлопотали две сестры.

После третьего отборочного этапа учебно-подготовительный центр покинуло ещё около двух сотен неудачников, потерпевших афронт. Остаток стоиков готовился к сочинению, держа в уме сумму набранных баллов. Каждое очко было на вес золота. Самые смелые (плюс чрезмерно самоуверенные) видели в перспективе цифру 20, выносившую её обладателей за рамки общей массы.

Но великий и могучий русский язык помимо этих двух прославленных качеств имеет ещё и массу других, среди которых обманчивая простота и изощрённое коварство. И не ждать от него сюрприза было бы ошибочно, наивно и непростительно. Не каждый русский-то знал свой родной язык досконально, а уж представителям национальных республик надвигавшееся сочинение представлялось сущим кошмаром. Грамматика, орфография и синтаксис таились до поры до времени опасными вирусами, чтобы затем проявиться в словах и предложениях кроваво-красными стигматами, уродуя ткань текста.

А ведь есть ещё и стилистика. Вот ведь зараза! И надо было так вылезти из кожи, чтобы не сделав ни одной ошибке при написании, умело выстроить на бумаге собственные мысли.

Готовясь к последней стадии квадратлона, одни штудировали предположительные темы сочинений, другие вовсе ничего не делали, полностью положившись на собственный интеллект и умение владеть пером. Вторая категория праздно шаталась по городку, сидела в ангаре и смотрела на экраны двух, подвешенных к потолку телевизоров, или слушала игру пианиста, если вдруг кто-то решался сесть за установленное в углу фортепиано и продемонстрировать публике своё умение музицировать. Всяк настраивался на финальный аккорд по-своему: кто оригинально, кто банально, кто и вовсе никак. Степень треволнений входила в фазу апогея.

Когда же были объявлены оценки по результатам проверенных опусов, лагерь раскололся на две части: на ликующую и скорбящую.

Погореть на последнем рубеже! Это так обидно! Но вдвойне обидней было тем, кто не прошёл по бальному цензу. Вот где досада! Хотя это существительное здесь неуместно. Оно не отражает истину того глубинного душевного расстройства, что смело можно приравнять к катастрофическому явлению. Оказавшись за бортом круизного лайнера, выпавшие пассажиры обречённо качались на волнах, взирая с безнадёжным укором на залитую огнями палубу с празднующей публикой.

Оптимисты рассчитывали попасть на рейс в следующем году, пессимисты готовились пропасть в пучине, а злобные завистники (куда уж без них-то!) желали белоснежному судну страшную судьбу «Титаника».

Начальник набранного курса ближневосточного факультета капитан Кузьмин принял доклад от старшины Носова, прочесал взглядом стоявший перед ним строй победителей состязаний, пробившихся к пьедесталу почёта, и прочистил горло, откашлявшись в кулак.

– Вы прошли огонь, воду и медные трубы! Осталось последнее. Чернильная фиксация. Сегодня каждого из вас должны утвердить, – он сделал микроразрыв в речи и продолжил, – а может и не утвердить, – нажал он на частицу «не», заранее зная, что такого не произойдёт, – в должности слушателя. При вызове на комиссию от вас требуется доклад в следующей форме: абитуриент такой-то по вашему приказу прибыл. Как только вам объявят решение о зачислении, отвечать: «Служу Советскому Союзу» и «обещаю оправдать возложенное на меня высокое доверие!». Ну а тем, кому по каким-то причинам объявят отрицательный вердикт, – Кузнецову захотелось постращать подчинённых, – сказать «Есть!» – и на 180 градусов! Ясно?

В ответ послушалась разноголосица.

– Отвечать как положено! По уставу! – повысил голос капитан. – Вольница закончилась! Повторяю свой вопрос! Ясно?

– Так точно! – грянул строй.

– Иной колор! Носов! – обратился он к старшине. – Бери командование на себя и веди курс в учебный корпус.

– Есть! – третьекурсник подбросил ладонь к фуражке, сделал три шага вперёд и зарычал. – Смир-р-рно! Направо! Шаго-о-ом ммм-арш!

Сапоги и штиблеты ударили по бетону, и военно-гражданское скопище направилось на комиссию. В шеренге Сергея Острогора вышагивали ещё трое абитуриентов: худощавый парень в костюме, «хромоножка» в «адидасах» и пограничник с лукавым взглядом, чесавший при удобном случае язык весёлыми прибаутками.

В предоставленном перекуре Острогор потравил свои лёгкие сигаретой «Новости», купленной в буфете столовой из-за интереса к ещё неиспробованной им раньше марке, как-то и где-то замеченной им на цветной фотографии на столе Брежнева, и внутренне волнуясь, пошёл со всеми в здание ПэО – ожидать вызова. Когда назвали его фамилию, он пробежался, проверяя пальцами по застёгнутым пуговицам костюма и шагнул в открывшуюся дверь класса.

Где-то в глубине помещения, которое вдруг почему-то окуталось мутной дымкой, висели в воздухе несколько массивных изваяний с размытыми абрисами. На негнущихся ногах, как на ходулях, Острогор протащил свою персону по красной ковровой дорожке и установил её напротив фигур в военных кителях и строгих костюмах. Через кисею поредевшего тумана он смог насчитать 5 бюстов и разобрать, что они вовсе и не парили в пространстве как в невесомости, а крепились к столу, застланному праздничным кумачом.

Чей-то голос взялся представлять его от его же имени и, поразившись запоздалому открытию, Острогор понял, что это учиняет его собственный речевой аппарат, заработавший самостоятельно и без воли хозяина. Удивлённо, и в то же время настороженно-опасливо – вдруг сморозит что, он слушал и смотрел на себя со стороны. «Как такое может быть?» – звякнуло в сознании медным пятаком, упавшим на кафельную плитку. Что это?

Этот вопрос, едва возникнув в возбуждённом разуме, был выбит из головы громогласным звуком, донёсшимся со стороны величественных монументов, и застрял в угарном дыму возбуждения в безответном забытье.

Одна из голов пятиглавого правления, тяжело двигая огромными и тяжёлыми складками толстых губ, поздравила его с успешной сдачей экзаменов и объявила о зачислении на 1-й курс 9-го факультета. Он, как его напутствовали, выпалил вербальное клише, дождался фразы «Вы свободны» и с гудящим черепом поплыл в фарватер коридора.

Там он вздохнул свободно, вытер с лица испарину и отправился опять в курилку. Всё! Сбылось! 19 баллов из 20! Если б не четвёрка по сочинению, то был бы максимум! Но сейчас этот недобранный балл казался мелочью. Теперь он – слушатель Высшей школы КГБ СССР!!! Невероятное, несбыточное, фантастическое желание осуществилось!

Хотелось кричать во всё горло, прыгать, рвать на груди рубаху, но совершенно новое, только что наложенное не него качество особого человека, сковывало душевный порыв и не позволяло совершать подобную несдержанность. И чтобы не дать пару вырваться наружу, Острогор не придумал ничего нового, как подкрепить хорошую новость «новостным» никотином. Он вынул из пачки сигарету, прикурил от спички и сделал длинную глубокую затяжку.