Его активные переговоры с коллегами из Египта, Эмиратов, Саудовской Аравии и Пакистана дали небывалые всходы. ОПЕК увеличил добычу нефти и цены на неё резко упали. Какой хук справа в корпус Советов! Стратегическая оборонная инициатива – хук слева. Затянется война в Афганистане – проведём апперкот: подбросим дров в польский костёр «Солидарности».

Строительство газопровода в Западную Европу уже остановлено. И что это за мизерный и смехотворный годовой доход СССР в 32 миллиарда долларов! Пшик! Это треть бюджета корпорации Дженерал Моторс!

Стоун громко рассмеялся:

– Теперь хребет советской экономики можно сломать соломинкой! – он посмотрел на газетный портрет Горбачёва. – Вы мне симпатичны, мистер Горби! За ваше здоровьё! Искренне его вам желаю!

Он опустошил стакан, шлёпнул им об стол, затушил окурок, выключил телевизор и пошёл спать, бубня на ходу молитву: «О, Господи!.. Наша порука в прошлых веках… Вперёд, воинство Христово!»

Завтра у него встреча со сверхценным агентом. Надо было хорошенько выспаться.

– Пап, поздравь меня!

Оля на радостях бросилась к отцу, сидевшему к ней спиной за своим рабочим столом, и крепко обняла за плечи. Уткнувшись ему в горячую шею, она сразу почувствовала запах, ставший ей ненавистным за этот последний год. Её взгляд тут же наткнулся на стоявшую рядом с бюро коньячную бутылку.

– Поздравляю, Оленька, – ответил отец на возглас дочери. В его голосе не было ни радости, ни гордости за дочь. Вообще ничего не было! Пустая фраза, формальный ответ, избитый штамп. Ни толики эмоции, ни нотки оживления.

– Ты опять? – она отпрянула от него и потянулась к бутылке.

– Не надо! – он перехватил её руку.

– Ой! – вскрикнула она от боли.

– Прости, – извинился он.

– Па-а-ап, – обиженно протянула дочь и села на край стола, – ну что с тобой? Опять трудности на работе?

Он посмотрел на неё мутными глазами и подавил выползавший из груди вздох. Кивнул головой. Без слов.

– Это у тебя не из-за работы.

Туман в его глазах рассеялся. Он поднял взгляд.

– Думаешь, я не понимаю? Но я же не маленькая девочка. Я всё вижу, – она смотрела на него сверху вниз и с горечью осознавала, что отец, прежде такой сильный и надёжный, со временем превратился в жалкого и затравленного человека. – У тебя другая женщина. И мама это тоже знает.

– Ты говорила с ней на эту тему?

– Нет! – она замотала головой. – Зачем? Думаю, вы в этом вопросе должны разобраться сами.

– Мы разберёмся, – пообещал он.

– Поскорей бы. А то мама тоже, как и ты, извелась вся. Ты ведь должен знать, женщину не обманешь.

– Да, – понуро согласился отец, – женщину не обманешь. А вот женщина… – он вовремя остановился, положил слабую руку на голову дочери и погладил её шелковистые волосы. – А ну-ка, погоди! Оленька, ты поступила в иняз?

– Ну, слава богу! Дошло! Он встал и обнял её.

– Какая ж ты у меня, умница, Оленька!

– Вся в тебя! – она делала ему комплимент. Подбадривала.

Теперь это снова был её отец, тот, прежний. Весёлый, жизнерадостный и уверенный в себе.

– А я как-то, знаешь, упустил из вида, что ты сдаёшь вступительные экзамены, – оправдывался он. – Голова забита всякими мыслями.

Он посмотрел на бутылку. Дочь, поймавшая его взгляд, тут же нахохлилась воробышком.

– Только не надо расценивать факт моего поступления как повод отметить данное событие!

– Ну как же, доченька? – заканючил он.

– Хорошо. Только немного, – смилостивилась она.

– Самую малость! – обрадовался он, показав тонкий зазор между большим и указательным пальцами.

Дочь грустно смотрела, как отец отмеряет себе выпрошенную порцию коньяка, и неожиданно для себя сделала открытие: отец сильно постарел. Боже! Раньше она считала, что эти сеточки и борозды морщин – следы резцов усталости. Но теперь она отчётливо видела перед собой маску предвестницы смерти.

Ей стало страшно. Вдруг пружиной выпрямилась мысль: что с ней станется, если вдруг отец умрёт? Что она будет делать? На кого полагаться? Да, есть ещё мама, но мама, как и она – женщина и тоже нуждается в защите! Что будет с ними обеими, если отца и в самом деле вдруг не станет? Что?

Жадно выпив коньяк, отец тихонечко, по-дежурному крякнул, и этот звук разорвал цепочку чёрных рассуждений дочери. Он посмотрел на её прикрытое вуалью мрачных фантазий лицо и по-своему расценил его выражение.

– Презираешь?

– Да ну что ты, пап!

– Презираешь… Я сам себя презираю, Оленька.

Она вскочила со стола и положила голову ему на грудь.

– Папочка. Стань прежним, а?

У неё это вышло по-детски трогательно, кольнув мужское сердце.

– Прежним? – переспросил он севшим голосом и провёл ладонью по её волосам. – Хотелось бы. Но прежнее не возвращается. Реку вспять не повернёшь.

– Ты ещё скажи, что в одну и ту же воду не войдёшь дважды.

– Не войдёшь.

– Но, пап! – запальчиво обратилась она к отцу. – Надо же что-то делать! Решать эту ситуацию! Решать! Понимаешь? Решать, а не затягивать!

Она раскраснелась. В её глазах блестел юношеский азарт, свойственный молодым людям, убеждённым, что в жизни нет безвыходных ситуаций, и любая дилемма, по существу, набор пустяков или надуманная трудность. У каждой задачи имеется ответ, у каждого уравнения, пусть даже с несколькими неизвестными, есть решение. Об этом знает каждый школьник!

– Ты сумеешь! Я верю в тебя, пап!

– Веришь… Веришь… – пробормотал он с какой-то безнадёжностью, и его рука машинально, уже давно укоренившимся в привычку движением, потянулась к бутылке.

– Пап!

– Ах, да! – раздражённо спохватился он и положил ладонь, которая должна была обнять горлышко, на морщинистый лоб. Закрыв глаза, он массажировал пальцами кожу над бровями, мучительно подбирал слова для дочери.

– Оленька, – наконец начал он, откинув руку и открыв веки, – скажи, ты меня любишь?

– Что за вопрос, пап? – она готова была обидеться и надула губки.

– Подожди, подожди! – сделал он останавливающий жест. – Послушай дальше. Ты любишь меня таким, каким меня знаешь. Любишь меня, как дочь любит отца. А если тебе станет известно нечто такое, что перевернёт представления обо мне? Как тогда?

– А что такое? – теперь она выглядела растерянной.

– Я просто моделирую, понимаешь? Допустим, мне придётся… – он сменил интонацию. – Я говорю – допустим! Только представь и всё! Ну вот, – он опять перешёл на свой обычный тон. – Итак, представь, я развожусь с твоей мамой и ухожу от вас. Что, твоя любовь ко мне превратится в ненависть?

В зрачках Оли, расширившихся от душевной боли, отец увидел ужас бездонных колодцев. Он скрипнул зубами, встал, дёрнул шеей, на которой висело тяжёлое невидимое ярмо неволи, и покинул дом, оставив дочери вместо себя испорченное настроение и чёрные мысли.

Разговора начистоту не получилось.

29 июля 1986 года, утром, после завтрака, капитан Кузьмин провёл взглядом слева направо по строю разношерстной публики и кивнул головой стоявшему рядом Носову. Старшина дал команду «по машинам», и свеженабранный курс в составе 96 человек погрузился в три заведённых «ПАЗика». Вчерашнюю абитуру надо было обмундировать подобающим образом и запустить с августа по орбите образовательного цикла в полевых условиях. В программе обучения первокурсников на первом месте были определены часы военной кафедры.

Кузьмин, заняв место в первом автобусе на сиденье кондуктора, смотрел на дорогу и мысленно прогонял перед собой личные дела нескольких кандидатур, отобранных им на должности командиров групп и старшины курса. Завтра список надо было предоставить начальнику факультета полковнику Лукомскому.

Уставшие глаза капитана смотрели в пустоту невидящим взглядом и не зафиксировали в памяти момент открывания ворот и выезда автобусов за пределы военного городка. Когда колонна съехала с узкой полосы асфальта на широкое шоссе с оживлённым движением, Кузьмин вышел из глубокой задумчивости, сориентировался, глянул в салон и провёл ладонью по лицу.