Голова раскалывалась. Он потёр виски. Без толку! Мёртвому припарка! Эх, воды бы! Чёрт, не догадался в лагере взять флягу! Вспомнился вчерашний разговор с женой и её упрёки. Ладно бы обычное пиление, но зачём в присутствии дочки?

Кузьмин закусил нижнюю губу, ощущая надвигающийся приступ жажды. Жар, идущий от мотора, усугублял его страдания. Чтобы не спечься картофелем в мундире, капитан поменялся местами с Носовым, уселся за стеклянной перегородкой, с синей ситцевой шторкой за спиной шофёра и продолжил стоически переносить тягостные мучения.

Оказавшись на московской окружной дороге и проколесив по ней четверть сотен километров, вереница «ПАЗиков» повернула за Востряковском кладбищем в город и выскочила на улицу имени Арвида Яновича Пельше, где в её начале, в доме за номером 4 базировалась Высшая школа КГБ.

Сидящие в салоне грызли глазищами желтоватый кирпич комплекса циклопических размеров, уступавшего, однако, по монументальности высотке МГУ. Конспирация. Вот она, думала львиная доля пассажиров, заветная цель! Вот она, та самая загадочная цитадель, проникнуть в которую стоило немалых, если не выдающихся усилий! И если ты просочился сюда, значит ты – лучший из лучших!

Острогор, чей взгляд приковала укоренённая в центре комплекса квадратная башня со срезанной под 45 градусов верхушкой, наслаждался сладковатым, едва уловимым, но так щекочущим ноздри запахом неизведанной и таинственной новизны, витающим при вскрытии заветных печатей: от первой и до седьмой.

Он сломал сургучи и по праву удостоен оказаться в святая святых! Он стремился сюда, прошёл многоступенчатый отбор, выдержал жёсткий прессинг экзаменов, и теперь будет учиться в Москве!

Его напряжённое лицо смягчила улыбка. Вспомнилось детство. Купленный родителями – первая в их семье роскошь – чёрно-белый телевизор «Огонёк». Передача «Интервидео» с изображением Кремля и голос диктора: «Говорит и показывает Москва!». Он тогда только начинал говорить и повторял, коверкая, запавшее в память понравившееся слово «Маква! Маква!».

Вот он и добился своего. «Маква» приняла его. Последний раз он был здесь в 1981 году. В 10 классе. Ездили на новогодние каникулы в Батуми. Само собой транзитом через столицу. Иначе никак, всё только через Москву. А быть в Москве и не побывать на Красной площади – святотатство. Время было, было настроение и желание. И пошли они всем классом по зову сердца, куда глаза глядят – на свет рубиновых звёзд.

Дошли, посмотрели, прониклись духом святыни и в магазин – за бухлом. Спрыснуть редкостное событие. Дебелая продавщица, определив в покупателях глубокую периферию, справилась: откуда? Получила ответ: «Из Казахстана», – и удивилась: – Как чисто говорите по-русски! – Да мы русские и есть! – возмутились приезжие. – А как вы там оказались? – допытывалсь дородная тётя. – Да живём мы там!

Забавные эти москвичи. Заграницу знают лучше, чем свою страну. Что там страну! Город свой толком не знают! Кого ни спроси, как добраться до нужного адреса, никто не знает! А пока было время, Острогор сотоварищи посетили ВДНХ, поглазели на кино в панорамном зале, смотались на смотровую площадку Ленинских гор, поспешили на Курский вокзал, напились до одури неведомой доселе «Фанты» из автомата, прыскающего шипящий оранжевый напиток в диковинный одноразовый стаканчик, и поехали дальше – знакомиться с Аджарией.

Субтропический Батуми понравился. Особенно дельфинарий и чача. А почему их школьная путёвка была именно туда, они этим вопросом даже не задавались. Главное, что поехали, а куда – какая разница!

На обратном пути где-то между Сызранью и Куйбышевым повздорили в поезде с борзыми ребятками. Не устраивать же разборки в вагоне. Условились в тамбуре потолковать на перроне Актюбинска, куда возвращались забияки. Задиры оказались, мягко говоря, далеки от благородных правил рыцарских дуэлей. Позже выяснилось, что на вокзале Куйбышева они дали домой телеграмму, и когда 10 «Б» Острогора вышел в количестве 13 бойцов для честной схватки стенка на стенку, то вместо предполагаемого соперника в примерно равном количестве узрел дюжину знакомых сверстников-задир при поддержке боевого резерва из десятка рослых верзил.

Он тогда был в водолазке, костюмчике и в шапке. Оказавшись в первых рядах, он счел необходимым высказать мнение о неравном противостоянии противоборствующих сторон. Помимо этого он внёс предложение о необходимости установления одинакового количества участников конфликта со строгим соблюдением возрастных ограничений. Переросткам отводилась функция сторонних наблюдателей.

Развёрнуть и донести всю полноту справедливой мысли ему не дали. Рот заткнули мощной зуботычиной. Парламентёр, не сразу сообразивший, что его спич принудительно завершён раньше запланированного времени, полез под вагон на рельсы подбирать улетевший с черепной коробки головной убор. В его башке, загудевшей потревоженным ульем, звенели обрывки мыслей с доминантой ноты-нотации: не приличествует находиться на ристалище в расхристанном виде!

Нахлобучив шапку, Острогор выполз на утрамбованный снег платформы вялым, наевшимся борных шариков прусаком, и не успел даже обвести замутнённым взглядом округу и оценить ситуацию, как получил выверенный пинок под рёбра. Охнув и переломившись в поясе, он снова упал.

Спасибо друзьям, Юрке, Эдику, Сашке и Серёге, – оттащили его и забросили в вагон. Актюбинск им запомнился на всю жизнь синяками, ушибами и гнусным коварством той части его обитателей, что устроили им короткое знакомство с городским вокзалом.

Острогор оторвал взгляд от башни, ссыпав воспоминания обратно в закрома ещё не столь обширного жизненного опыта, и скосил глаза в сторону, на начальника курса. Кузьмин смотрел туда же, куда и он секунду назад, и видимо размышлял о насущном: как организованно обеспечить своих подопечных военной формой.

Так оно и было. Капитан думал о насущном. Только оно классифицировалось им не одеждой и обувью, а жидкостью с поэтичным названием «аква вита», заботливо припасённой в сейфе кабинета.

Включив левые поворотники, автобусы скатились с улицы Пельше, плавно пробрались мимо крыла общежития и спортивного корпуса, завернули за угол и, подкатив к гаражному отсеку, спустились по пандусу к складам.

– Носов, командуй! – Кузьмин махнул рукой старшине и первым поспешно покинул «ПАЗ». Срочно к дежурному по школе! Получить пенал с ключом, добраться до кабинета, вскрыть сейф, достать заветную бутылку и…

От представленной воображением картины по телу ударила крупная дрожь, тело покрылось гусиной кожей. Кузьмин встряхнулся, будто пытаясь сбросить с себя вздувшиеся пупырышки, загнал сухой язык под верхнюю губу и прибавил шагу.

Максим Русанов посмотрел в спину удалявшегося капитана, обвёл взглядом бетонные стены подвального зала, выбросил левую руку вперёд и тут же, согнув её в локте, глянул на появившийся из-под манжета рубашки циферблат часов. «11. 17.» – машинально отметил он.

– Сколько там?

Ему улыбался коренастый сержант с буквами «ПВ» на погонах. Знакомое лицо с неизвестным именем. Курс пока ещё не успел перезнакомиться.

Русанов отвёл обшлаг пиджака и поднёс часы к круглому лицу вопрошавшего с искрящимся лёгким лукавством глазами.

– Ого, «Сейко»! Солидные котлы! – оценил японский механизм пограничник. – Где взял?

– В Афгане.

– О! – коренастый округлил губы в колечко. – Уважаю! Он протянул ладонь:

– Сивидов! Александр!

– Максим Русанов, – бывший десантник пожал мягкую руку.

– Может, покурим?

Русанов отрицательно мотнул головой, указал на надпись, красневшую на сером бетоне: «Курить запрещено!» и посоветовал:

– Читай афиши, будешь грамотным!

– Придётся потерпеть, – вздохнул Сивидов.

– Джаббарлы! – донеслось из пасти вещевого склада.

– Я! – громко откликнулся бакинец, смастерив комическую ужимку, и запорхал на зов, насвистывая весёлый мотив и подмигивая матросу, сидевшему на пустом деревянном ящике.

– Лети, лети, лебедь белокрылый, – напутствовал его Марков и добавил, когда исчезла фигура в белом костюме. – Тебя ждёт чудеснейшее превращение в гадкого утёнка.