У Гейдара Джаббарлы этого фронтального излишества на теле не было, как и не было излишества растительности на голове, ослепительно блестевшей на солнце оголённым участком при отсутствии головного убора. Ему было 23, но, как и всякий южанин, он выглядел значительно старше своих лет, отчего складывалось впечатление, что этот человек позаимствовал военную форму в целях маскарадного выступления.

Биномы, сперва непосредственно дивившиеся колоритным «дубам», постепенно свыкались с нетривиальными реалиями и перестали пучить глаза (как со стопроцентным зрением, так и с застеклённым) на диковинные субъекты. Да и некогда им было по большому счёту удивляться внешнему виду своих старших товарищей с других факультетов. Лёгшие на хрупкие плечи вчерашних десятиклашек нагрузки надолго лишили их свободного времени.

Жизнь в летнем лагере бурлила и била горячим гейзером. Для понижения градуса накала в выходные дни приглашали артистов, выступавших в ангарах перед оформленной в форму публикой. Другим видом развлечений были спортивные состязания и кроссы. Всё, согласно военной мудрости, гласившей, что воскресенье для солдата, как свадьба для лошади: голова в цветах, а зад в мыле.

Сегодня командование учинило очередной марш-бросок с полной выкладкой, организовав его по всем канонам боевого ритуала. Забег проводился пышно. С размахом и помпой, приличествующим похоронам маршала. Развевающиеся полотнища флагов, духовой оркестр клуба школы, звёздные скопления на погонах, скорбные лица отправляющихся в путь. Путь был не последний, но это не умаляло его высокой степени инфернальности, приравниваемой особо интеллектуально развитыми особями к девятому кругу бессмертного творения Данте.

Первый курс 9-го факультета ушёл строем в лес под родные звуки «Прощание славянки», выбивавшие горячую слезу из сентиментальной начинки окаменевшего камня ветеранской души. Ушёл красиво, как в седую вечность, оставив за собой лёгкую дымку пыли, размывшую, а затем и поглотившую контуры фигур в касках. Эй, хроникёры, пишите историю на плёнку кинокамер! Но на секретные мероприятия, как известно, операторов и прессу не допускают.

При отсутствии кино и фотоматериалов о марш-броске остаётся рисовать в своём воображении картину пробирающейся по лесной дороге живой массы цвета хаки.

После начала движения прямоугольная коробка строя потеряла свою конфигурацию, распалась на звенья и поползла меж стволов деревьев чудовищной гидрой. Громыхая сапогами, бряцая оружием и шанцевым инструментом, баснословный Левиафан извивался иероглифами, тускло мерцая чешуёй касок и угрожающе щетинясь дулами автоматов.

Когда за взмокшими спинами роты осталась старуха-берёза, с прибитой к ней фанерной табличкой и знаками, нанесёнными красной краской «3 КМ» (половина дистанции), Владимир Марков, постепенно переместившийся из авангарда в арьергард и прочно там обосновавшийся, задрал голову и глухо, сквозь зубы завыл. Это была мольба последнего из вымирающих бронтозавров, чуявшего своим звериным чутьём тщетность отчаянной попытки попасть в число избранных реликтов и остаться счастливым пережитком погибающей эпохи.

– Вперёд! – ударил в ухо тугой, как выстрел карабина, окрик. Марков окатил бессмысленным взглядом заливаемых потом глаз приказывающую рожу с чёрными усами и прекратил вой.

– Не отставать! – опять заорал усатый, пробежал рядом с издыхающим товарищем 50 метров и, ускорившись, исчез за трясущимися впереди спинами.

Чья-то рука потянула за впившийся в правое плечо ремень.

– Давай автомат!

Поднимавшийся снизу голос был спокоен, но требователен. Марков промычал что-то нечленораздельное и уронил пузырившуюся гроздь пены с оттянувшейся нижней губы на ненавистные свинцовые сапоги.

Острогор сорвал с измождённого Маркова «Калашникова», забросил его себе за спину. Разительного облегчения не наступило. Пришлось снимать ещё одно грузило, добавляя к комплекту противогазную сумку.

– Дыхалка у тебя ни к чёрту, – резюмировал Острогор. – Кончай дышать в рваном темпе! Равномерно чередуй вдох и выдох! Вдох, выдох! Вдох, выдох! Контроль за дыханием! Контроль!

Марков кивал каской, плохо понимая, что от него требуют.

– О! Наш абрек скачет! – объявил Острогор, завидев вынырнувшие из колыхавшихся в беге тел черкесские усы. – И не один, а с нашим афганцем! Учитывая, что Хунагов десантник, а Русанов – боевой спецназовец, гасивший душманов, тебе, дружище, преподадут незабываемый урок выживания!

Интеллект вчерашнего черноморца, беспощадно растерзанный умопомрачительной физической нагрузкой, был не в состоянии проанализировать услышанное и продолжал плавиться в перевёрнутом вверх дном котле, прикреплённом к подбородку кожаным ремешком.

Газзават Хунагов был назначен начальником первого курса Кузьминым старшиной курса и сменил Носова, выполнившего задание по набору новобранцев и ушедшего на заслуженный отдых – августовские каникулы.

– Я – автомат и ремень, – сказал Хунагов Русанову, – а ты – вещь-мешок и противогаз! Отстанет, баллы на финише потеряем!

– Что-то я не наблюдаю у него бузуки! – поделился наблюдением Русанов, срывая сидр с обвислых плеч Маркова. – Да и противогаза тоже!

– Сбросил, гад! – зарычал старшина, высекая из хищных зрачков искры свирепой кровожадности! – Убью!

– Погоди. До финиша дотащим, потом пристрелим.

Марков, воспринявший услышанное как неизбежную кару, перестал чувствовать под собой нижние конечности, зацепился носком о выпиравшее из земли сосновое корневище и рухнул оземь.

«Лучше сдохнуть здесь! – сказало ему второе «Я». – Зачем мучиться и бежать к собственной смерти! Пускай тут кончают!»

Над колоссом с перебитыми глиняными ногами собрался консилиум. В своих суждениях он был строг и рационален.

– Ты куда оружие дел?! – ревел Хунагов над корчащимся телом. – А?! Куда, я спрашиваю?!

– Я забрал, – вместо лежачего ответил Острогор.

– Хм, – старшина увидел за спиной Острогора два дула с пламягасителями и скупо похвалил. – Молодец! – и тут же обратился к Русанову. – Максим, ставим его!

Спецназовская выучка помогла быстро и ловко установить обессиленное существо в прежнее, вертикальное положение и избавить его от остатков избыточного веса.

– Эй, концертмейстер! – произнёс Русанов, заглядывая в искажённое страданием лицо, покрытое ручьями пота. – Мне понравилось, как ты в ангаре на рояле бацал!

– На пианино! – сдавленно прохрипел Марков.

– Какая разница! Пианино! Рояль! Лучше бы ты бегал так, как по клавишам пальчиками порхал! Вперёд! – он кольнул дулом своего автомата в зад Маркова. – Шевели кеглями, роялист!

– Кончай ему инъекции сажать! А то, не ровен час, вырубишь его! Спецназовец зыркнул на подавшего голос Острогора и процедил сквозь зубы.

– Не стреляйте в пианиста? Он бегает, как умеет! – съязвил он. – Скажи спасибо, что я ему по рёбрам прикладом не прошёлся, заступничек!

– Может ещё в пояс поклониться?

– Можно! Чай не переломишься!

– Обойдёшься.

Хунагов гавкнул: «Хватит!», гася спор, справился у Острогора, дотянет ли он лишнюю ношу до конца и, получив уверенное да, а заодно и убедившись в жизнеспособности Маркова (пускай и временной), оторвался от троицы и поскакал в голову колонны, гортанно подгоняя обгоняемых им подчинённых.

Сдвоенный буксир подцепил бывшего матроса крейсера «Москва» и пристроился в кильватер колышущегося строя. Залитое потом лицо Маркова горело от напряжения. В глазах всё плыло, в висках стучало, в горле хрипело, а в ушах горланил рефрен заевшей пластинки «А все бегут, бегут, бегут, бегут…». Потом в мозг ударило непредсказуемым порывом тугого интеллекта: «Восстать, вооружится, победить. Или погибнуть, умереть, уснуть?». Хотелось уснуть, пусть даже в объятиях кошмара, но только не терпеть этот безумный марафон!

Как он добрался до финиша, для него осталось за гранью понимания. Марш-бросок, превратившийся в чудовищную пытку, оставил лишь ужас впечатлений, проникший в костный мозг и вытравив попутно из памяти всю цепочку хронологии этого, казалось бы, незабываемого события, напрочь испарив узлы взаимосвязи и яркие детали.