– Вазген! – услышал он писк где-то снизу за своей спиной.

– Эм? – на мясистом лице Агаджяна проступила кислинка лёгкого недовольства. Кто это там тревожит?

В его широкую межлопаточную область дышало сутулое тело. Оно тоже было покрыто белым блином и одето в белую спецовку, которой, однако, не доставало свежести и ослепительности куртки Агаджяна.

Шэф-повар слегка повернулся корпусом к источнику беспокойства и узрел своего земляка, маленького, тихого Арама Мнацакяна, с густыми бровями, под которыми в любой час суток и в любое время года был всегда грустный взгляд.

– Э? – Агаджян сделал жест рукой, будто вставляя ладонь в незримую перчатку. По взгляду коллеги, в котором поверх вечной грусти лёг густой слой тоски, замешанной на вязком беспокойстве, он понял, что произошло что-то нехорошее.

Щегольски заломленный берет франта наплыл на другой, мятый и сплющенный, как втоптанная осерчавшим грибником в мураву шляпка бледной поганки.

– Что ещё?

– Каша заканчивается, – шёпотом сообщил страшную тайну Мнацакян.

– А что ей ещё делать? – новость не произвела на Агаджяна обескураживающего эффекта. – Ара, её же едят!

– Да, – согласился товарищ. – Только её на всех не хватит. Поела только половина. Мы же, чтоб понаваристей было для начальства, – Мнацакян глазами указал на офицеров, – мясо сюда распределили. И гречки не досыпали. Ты так сказал, мы сделали. Теперь там кончается.

– Кончается, кончается! – зашипел Агаджян, передразнивая земляка, а его кисть скинула невидимую перчатку. – Арамчик, зачем паникуешь, а?

Мнацакян виновато заморгал глазами.

– Варить теперь поздно… – безнадёжно промямлил он.

– А кто на раздаче? – Агаджян сделал вид, что не расслышал.

– Я Рашада попросил подменить. Что делать-то будем?

– Рашад справится?

– Справится, поварёшкой махать не сложно.

– Махать не сложно. Да! Главное – порции правильно отмерять!

– Я сказал – за хлебом сбегаю. Быстро. С кашей, что делать, а?

– Не скули, я тебя умоляю! Заладил, что делать? Что делать? Стой здесь! Обслуживай за меня! Я сейчас.

Его большая рыхлая фигура белым облаком, нанизанным на новёхонькие яловые сапоги, выпорхнула наружу и повисла метеорологическим зондом на фоне грязно-зелёного брезента палатки, уже начинавшей сливаться с опускавшимися на стан сумерками.

Оставленная Агаджяном неравноценная замена нервничала. Беспощадные и чёрные мысли о том, что вот-вот он на собственной, вовсе не дублёной шкуре почувствует, что такое быть куром, угодившим в щи, или индюком, отправленным в суп, превратили его в тщедушного поварёнка с затравленным взглядом. На его лице отпечатался отчётливый протектор далеко не беспочвенной озабоченности.

Оказавшийся снаружи Агаджян окинул хозяйским глазом поляну, кишащую военным людом, прикинул количество едоков, толпившихся у полевой кухни, произвёл в голове нехитрый расчёт, памятуя об урезанной закладке, и обхватил подбородок ладонью. Надо было срочно решать задачу. И задачу сложную. Не справишься – секир башка!

Хрестоматийный филипповский номер не пройдёт. Да и ситуация не сродни с его положением и набором ингредиентов: здесь изюмом не поможешь! Да и нет его в помине! Трюк московского булочника годился для простодушных губернаторов царского режима. А тут спецшкола КГБ! Вот оно, серьёзное испытание. Пороха понюхать ему сегодня не пришлось (и слава Всевышнему!), а вот почём фунт этого пресловутого киш-миша узнать придётся.

Слушатели 9-го факультета, дожидаясь своей очереди подзаправиться, густо дымили сигаретами, весело разминая языки и точа лясы. Отработка поиска и уничтожения диверсионной группы, сопровождавшаяся прочёсыванием леса и динамичной перестрелкой, впрыснула в кровь азарт погони и охоты. Охота, как известно, заканчивается бурным и многоголосым обсуждением с яркой и активной жестикуляцией.

Вояки на бивуаке (сиречь – «охотники на привале») гудели шмелиным роем, иногда взрываясь громким хохотом. Хорошее настроение – союзник аппетита.

– Да были бы не холостые, я б тебя подстрелил как куропатку! – доказывал Джаббарлы Синицыну. – Вот так! – бакинец с присвистом показал, как бы это могло произойти. – Шмяк, шмяк и в ягдташ! Хе-хе-хе. Какой из тебя диверсант! Вот если бы меня им назначили, – он положил руку себе на грудь и закончил тоном, подобающим в торжественный момент инаугурации, – меня бы вообще не обнаружили!

– Во-первых, павлина в среднерусском перелеске за версту видать, – заявил Марков, критически осматривая ложку, вынутую из котелка. – А во-вторых, ты и в слона не попадёшь! Забыл что ли, как на стрельбище мазал? Так что, Виталя, не переживай! – Марков ударил ложкой по Синицынской каске. – И держи хвост пистолетом!

– Это точно! – подтвердил Сивидов. – Гейдар не тянет на Робин Гуда или Телля.

– Да, по яблокам он не спец. Он молочник!

– И-иии! – издал протяжный звук Джаббарлы в своей излюбленной авторской манере выражать недовольство. – И-ииии! – тонкий голос вился диким плющом поверх крепкого мужского гогота. – Смешно что ли? Совсем и нет! Я умею стрелять! Умею! Просто тот автомат с кривой мушкой был!

– Или у кого-то руки кривые.

– Под другое заточены!

– И растут с того же места, откуда ноги!

– Ну вас! – Джаббарлы выругался и сплюнул на траву.

– Ты бы не транжирил слюной! – подали совет. – Яд гюрзы можно за деньги сдать!

– Гкхх-х-х! – скрипнул зубами Джаббарлы, глотая обиду и отвернувшись от продолжавшего молчать, но уже широко улыбавшегося Синицына, обратился к давящемуся от смеха и табачного дыма Микаэлю Амираханяну.

– Ты б не ржал, а пошёл бы к землякам, да объяснил бы, что своих однокурсников обслуживать надо в первую очередь! Кушать давно пора! Смотри! Вон Агаджян! Сходи к нему!

– А вон твой земляк! С разводягой. А-ля Ленин на броневике! Попроси, чтоб пропустил вне очереди. Как инвалида.

Джаббарлы меланхолично посмотрел на коробку полевой кухни. У её открытого люка орудовал половником изящный молодой человек с жизнерадостной гримасой на смуглом лице.

– Рашад не главный! Твой главный. Скажи ему! А то сдохнем от голода!

– Ты подыхаешь, ты и иди! – отрезал Амирханян.

– Ух ты! – взвизгнул молочным поросёнком Джаббарлы, получив отказ в открытое забрало и лихорадочно соображая: удивляться ему или возмущаться. Но тут скороспелкой назрел третий вариант.

– Эй, Агаджян! – завопил он, махнув рукой. – У нас стол зарезервирован! Главный виночерпий повернул голову на обращение, продемонстрировал бакинцу неопределённый жест, поправил на голове таблетку и решительно пошел к полевой кухне. Тень сомнений покинула его высокое чело, и оно приобрело выражение жёсткой решительности. У него уже созрел план, как накормить страждущих.

Если Христос смог утолить жажду и голод пяти тысячи человек пятью хлебами и двумя рыбами, то набить сто пустых желудков разведённою водой кашей – пустяковое дело! Простая задача, не стоившая и выеденного яйца.

Мелкие капли дождя пробивали дробью желтки света фонарных столбов и пропадали в летней темноте. Прямоугольник пустого плаца блестел отполированной плитой, впитывая пористой поверхностью щедрую августовскую влагу, чтобы днём испарить её сквозь сети трещин и оспины каверн.

По горбам вагончиков, выставленных в ночи призрачными сундуками, змеились тонкие струи, стремившиеся к обрезам крыш, и срываясь оттуда вниз. Шума не было. Была мелодия. Слабые осадки не ливень. Они не барабанят и не стучат. Они ласкают и убаюкивают.

Военный городок спал. Без задних ног. Мертвецки. И казалось, ещё одна ночь пройдёт так же, как и все предыдущие. Но нет. В обычную чёрно-белую ленту позитивной плёнки вклинился невероятным инклюзом цветной кадр.

В расположении 9-го факультета, приехавшего позже всех, почти перед самым отбоем, началась тихая возня. Фантом флегматичной благодати, прослонявшийся не более часа в проходе меж вагончиков, недоумённо и испуганно ретировался, поспешно оставив привычное место своей ночной прогулки.