За первой тенью последовала вторая, потом третья, и ещё, и ещё… Острогор проснулся от слабого, но уже ставшего настойчивым сигнала, подаваемого из недр собственного организма.

«Этого ещё не хватало!» – подумал Сергей, свесился с кровати и выскреб из-под койки чемодан. Щёлкнув замками, он откинул крышку и на ощупь достал из кармашка упаковку таблеток. Будучи коренным жителем Средней Азии и к тому же сыном врача, он знал, что это за симптом потревожил его среди ночи и как с ним бороться.

Хрустнув плотной обёрткой, пальцы разорвали пакет и отправили в рот две белых миниатюрных шайбы. Раздробленные и перемолотые зубами они отправились выполнять предписанную им миссию.

– Кушаэшь?

Вопрос, окрашенный грузинским акцентом, с шипеньем брякнулся рядом с открытым чемоданом.

– Нэ хватаэт?

В армии всегда осуждалась привычка есть по ночам и в одиночку. «Ужин при свечах» дежурного освещения считался моветоном. А если тайная вечеря проходила ещё и под одеялом, то жди презрения от товарищей и наказания от стариков.

Острогор не собирался отчитываться перед Керашвили. Это не казарма. Но ему не хотелось, чтобы о нём пошла дурная молва, и он предложил шёпотом:

– Могу поделиться.

– А что у тэбя?

– Колёса.

– Колёса? – в темноте было не разглядеть лица Керашвили. Но по его тону было ясно: он озадачен.

– Ну да, колёса! – подтвердил Острогор и тихо пропел. – Жи-и-и-знь на колёсах!

– Бальной? Да? – после недолгого молчания поинтересовался Керашвили.

– Профилактируюсь, – сообщил Острогор и пояснил. – Есть подозрения на диарею.

– Кого подозрэваэшь? – панцирная сетка жалобно застонала – Керашвили приподнялся на локте.

– Диарею, – медленно и внятно произнёс Сергей.

– Нэ знаю такое имя. Острогор улыбнулся.

– Отгадай загадку и реши вопрос, что стреляет в пятку, попадает в нос.

– Нэ марочь мозги!

– Чтоб избежать поноса нужен фталазол.

– Под чьим носом?

– Да не под носом, а поноса! – разъяснил Острогор. – У тебя живот не болит?

– Нэт!

– Вот и хорошо! Давай, Заза, спи! А то сейчас других разбудим.

Острогор убрал обратно чемодан и положил голову на подушку, надеясь вернуться в прерванный сон.

А во второй половине вагончика Кирьянов, разбуженный голосами и скрипом пружин, приподнял голову с подушки и недовольно проворчал:

– Дайте поспать!

Он не был на учениях по причине своих потёртостях на ногах. Став записным дневальным, минувшим вечером он сдал дежурство и полагал, что устал не меньше, чем его однокурсники, вернувшиеся с учений.

Вместо ответа послушалось шуршанье в тумбочке, утробный рык и громкое, с громыханием выдвигание ящика. Потом ящик с треском вставили обратно и досадливо хлопнули дверкой тумбочки.

– Имейте совесть! – призвал к порядку Кирьянов и зажмурился от ударившего по глазам света. – Что за безобразие!

– Где у нас газеты? – спросил стоявший у выключателя Джаббарлы с трагическим лицом глядя на Кирьянова.

– Нашёл почтальона! – озлобился владелец уникальных мозолей. – Свет выруби!

– Это я тебя вырублю! – злобно пообещал Джаббарлы, лысиной отражая лучи лампы, как полная луна – свет солнца. – Дай газету!

– Ты бредишь, что ли? – изумился Кирьянов, поражаясь острому желанию просителя утолить информационный голод непонятного происхождения. – Контузило на учениях?

– Газету-у-у!

Разбуженные воем обитатели вагончика подняли с подушек головы и подслеповато щурились. Позёвывая, они стали присоединяться к завязавшейся словесной перепалке.

– Дай человеку прессу! – сказал Сивидов, – не видишь разве как человека беспокоит внешнеполитическая ситуация в мире!

– Какую тебе? – спросил Синицын. – «Правду», «Известия», «Комсомолку»?

– Любую! – взвизгнул Джаббарлы.

– А может, тебе к Керашвили обратиться? – предложил Сивидов. – «Витязь в тигровой шкуре» полистать?

Джаббарлы по-поросячьи хрюкнул, присел на корточки и испепелил Сивидова уничтожающим взглядом. Однако с огнеупорным остряком ничего пожароопасного не случилось.

– Ой, братцы! – достав из-под матраца несколько вчерашних номеров периодики, воскликнул Синицын. – У меня тоже, по-моему началось! Того…

– Газетная лихорадка?

– Нет! Революция в животе!

Что там говорили о революции Джаббарлы уже не слушал. Вырвав из рук Синицына заветную бумагу с орденами на первой странице, он пулей нёсся к уборной, замечая на ходу, что в своём стремлении достигнуть вожделенной цели он отнюдь не одинок. Впереди и сзади него слышался дробный стук сапог.

В жилых коробках, то в одной, то в другой стали зажигаться окна. Недовольные спросонья голоса, скрип дверных петель, цоканье кованых сапог по бетону… Тревога? Вводная? Сборы? Нет. Приказ? Распоряжение? Установка? Опять же, нет! Тогда что же? Какая сила двигала усталыми, не получившими полноценного отдыха слушателями, заставляя их покидать тёплые постели? Этот вопрос даже взбудоражил дождь, заставив его прекратить плановый полив и с неподдельным интересом перейти к наблюдению за развитием ситуации. А сверху видней!

Со своей высоты хладнокровный созерцатель мог видеть всю картину. Отдельные фигурки и малочисленные группы рвались на свежий воздух и, пересекая плац, быстро трусили по дорожке из бетонных плит к отдельно стоявшему объекту – месту всеобщего пользования.

Необходимое для человеческих нужд сооружение укрепилось на отшибе лагеря, слившись зеленью своего окраса с высаженными вдоль деревянных стен кустарниками сирени. В мае-июне она чудно цвела, маскируя неприятные запахи, однако заглушить их полностью ей было не под силу. А в июле-августе, когда сирень отцветала, и наступал пик посещений нужника, в бой шла прославленная хлорка – белая смерть инфекции.

Просторное помещение – тридцать посадочных мест и два длиннющих желоба – обеспечивали бесперебойное функционирование уборной. Очередей здесь отродясь не видели (всё ж не дамские комнаты для кисейных барышней), но сегодня случился непредвиденный аншлаг.

От такого зрелища дождик вовсе прекратился, и умыл руки, притаившись в брюшных полостях мохнатых туч. Их тут же подхватил внезапно наскочивший северо-западный ветер и играючи погнал как отару покорных овец.

Слушателей же гнал иной позыв. Настойчивый, неотвратимый и не терпящий отлагательств. Кто понимал, что до заветной лунки в деревянном настиле ему не успеть, сходили с трассы, и – напрямки до ветру. До этого самого северо-западного. Нагнав его, а особо спортивные и перегнав – страждущие мостились на грунте, внося пусть и вынужденную, но посильную лепту в благородное дело сдабривания почвы. Мать сыра земля сдержанно принимала нежданные дары от своих сыновей. Без эмоций. С молчаливым состраданием.

Кому хватало силы воли и сноровки, добрались-таки до заветного объекта, где многих из них ждала вторая волна неприятного сюрприза: сцена заседания с полным кворумом. Нечеловеческие потуги, доселе сдерживающие напор разбушевавшейся стихии, шли коту под хвост. Всё напрасно! Всё насмарку! И бедолаги, изрыгая ругань и проклятья, вылетали наружу пулей, чтобы приземлиться под листвой сирени. Картина, достойная кисти Врубеля.

Резкие звуки, являющиеся привычными уху исландца или жителю Курил, рвали пелену ночи в мелкие клочья. Гейзерные выбросы – только не вверх, а вниз, сопровождались громкими и протяжными звуками. До мурашек по коже. До вздутия жил на лбу и висках. До страшного напряжения всего нутра.

Жухлые веера лучей шести лампочек по 40 ватт чудились последним актом перед наступлением конца света. Лёгкое строение, предназначенное для повседневных процедур мирного характера, имело ограниченный запас прочности, поскольку не являлось фортификационным сооружением. Деревянная уборная, атакуемая высокими децибелами ударных волн, содрогалась каждой доской, готовая разделить участь крепостных стен, павших от рёва Иерихонских труб.

Ворвавшийся в туалет Джаббарлы был поражён фактом полной занятости всех имевшихся отверстий. Он полагал, что будет на гребне первой волны, а оказался даже не во втором эшелоне. Мысль о том, что он опоздал к распределению луз, пронзила его ударом молнии и выбросила прочь, подбрасывая ноги в нелепом канкане.