На первых порах царь показался нам таким, каким его описала сладкоголосая дочурка – добродушным, гостеприимным. Не переставая улыбаться, повторял и повторял: «дорогие мои гости… многоуважаемые… для меня большая честь…», и прочее, прочее в том же духе, усадил нас за столы с обильной едой и множеством напитков, стал расспрашивать о том – о сем, когда вдруг…

Вдруг со стороны моря донеслись звуки – так трещат разбиваемые доски и бревна. О боги, мелькнула мысль, не наши ли это корабли…

Стараясь не показать своей взволнованности, шепнул я сидящему рядом Эврилоху: «Спокойно и незаметно отойди от стола и со всех ног беги на берег и обратно. Об увиденном расскажешь».

Вскоре возвратившийся Эврилох подтвердил страшную мою догадку: громадными камнями лестригоны разбивают наши корабли. Но зачем они это делают, с какой целью? Впрочем, сейчас следовало не на вопросы эти искать ответ, а действовать. Вскочив из-за стола, во весь голос я закричал: «Греки, все бегом на берег, лестригоны уничтожают наши корабли. Если остались еще целые, восходите на них, поднимайте якоря и прочь, прочь с этого зловещего острова.

Со всех ног мы устремились к морю, за нами вдогонку – великаны.

Увиденное на берегу повергло нас в ужас: одиннадцать из двенадцати кораблей разнесены в щепки. Мужи кинулись к единственному целому, и рядом с веревочной лестницей, свисающей с его борта, возникла давка. Окружив толкущихся, гиганты принялись избивать их громадными, обшитыми медью, дубинами. До конца дней моих не забыть мне ту бойню: вопли ужаса, мольбы о пощаде, треск костей и кровь, кровь, лужи крови…

Чем прогневили мы лестригонов, за что убивали они нас – этого мы так и не узнали.

У кого до войны была семья, тот соединился с семьей, кто не имел – обзавелся. Мирно трудятся герои-победители – сеют и пашут, пасут скот, охотятся и ловят рыбу, строят и обустраивают дома. В свободные дни ходят в гости друг к другу и там, за чашей вина вспоминают лихие годы троянские. Лишь я, Одиссей, когда-то звавшийся хитроумным, с малой горской оставшихся в живых товарищей никак не достигну родных берегов, не обниму жену, сына, отца.

Я тот же, что и всегда, но я иной, ибо покинут всегдашней моей удачливостью. Темным облаком тоски обволочен разум мой, и не только мой – всех в живых оставшихся товарищей моих, кажется, никогда уже не достичь нам берегов греческих. На исходе силы – и душевные, и мускульные. Иной раз, вспоминая погибших на войне, думаем завистливо: им уже не голодать, не трястись от страха при высадке на очередной остров, не бороться из последних сил со встречными ветрами и бурями. Мои попытки поднять дух товарищей безуспешны. Да и я… Бывает, долгими часами гляжу неотрывно в одну точку на линии меж морем и небом, и ни о чем, ни о чем не думаю.

Однажды жарким безветренным полднем услышали мы крик впередсмотрящего: «Справа по борту остров»! На корабле еще оставалось какое-то количество еды и воды, а лишний раз испытывать судьбу – встречаться с чудовищами вроде циклопов или лестригонов – не было ни малейшего желания. Когда вдруг…

В последнее время мне часто, особенно ночью, слышались голоса родных и близких, с коими я распрощался двадцать лет назад. А еще голоса товарищей, что погибли у стен Трои. А еще голоса незнакомые. Поэтому меня не слишком удивили… нет, не голоса… звуки, коим неоткуда было взяться здесь, на дальнем расстоянии от земли. Очередная игра воображения, подумалось мне. Странно было иное: не я один – все находящиеся на корабле слышали то же, что и я.

Вздохи любовной неги, стоны любовного томления, крики наслаждения… Женские. И исходили они со стороны острова.

Потемнели глаза мужей, участилось дыхание, в душе каждого шевельнулось чувство давно забытое. Вот уже несколько лет – с отбытием от троянского берега – никто из нас не знавал женщин, и отвыкли мы от их ласк. Попытка захватить наложниц на острове киконов закончилась трагически, и вот теперь… И уж собрался дать я указание кормчему, чтоб поворачивал к острову, но в последний момент вспомнил давным-давно поведанное мне бывалыми мореходами: есть в море Эгейском остров Сирен, сладостными звуками, нежным пением сирены завлекают к себе моряков и жестоко убивают их.

– Кормчий, прямо руль! Не менять направление.

И возроптали тогда соратники мои: о, безжалостный, бессердечный Одиссей, отчего ты запрещаешь нам подплыть к земле, исходящей радостью и наслаждением?

– Нет, друзья, не наслаждение ждет вас там, но погибель, – ответил я им. – Это остров сирен, сколь сладкозвучных, столь жестоких, кровожадных – страшной смерти предают они тех, кто попадет им в руки.

Однако выше разума зов плоти, выпустили гребцы весла из рук, вскричали гневно: не верим тебе, Одиссей, желаем к острову!

И выхватил тогда я меч из-за пояса, грозно потрясая им, вынудил мужей замолчать. А чуть позже, сжалившись, предложил: «Если вы, друзья мои, не в силах совладать с собой, залепите уши воском». И себе, после малого раздумья, залепил я уши – ведь и моя воля не беспредельна, и я могу, не выдержав, выпрыгнуть за борт и поплыть к берегу.

Вот далеко позади остров сирен, все меньше он и меньше, вот уже превратился в точку, а затем и вовсе пропал – растворился меж небом и землей. Освободив уши от воска, взгрустнули мы: сколько же будут боги испытывать нашу волю, наше терпение…

Возжелал бог ветров Эол: земле его обитания не стоять на месте, а плавать по морю. И получилось: остров – не остров, плот – не плот… Горы и долины, леса и поля, люди и животные – все это, ветром увлекаемое, движется по волнам.

Добр Эол. Выслушав наше повествование о долгом и тяжком пути домой, проникся жалостью и сочувствием. Положив руку мне на плечо, сказал:

– Завтра утром корабли твои выйдут в море, я же пошлю вам ветер попутный, и не изменится он аж до самой Греции. А еще дам вам холщовый мешок, наполненный и бечевой перевязанный. Что там, в мешке – не скажу, но предупреждаю: никто из вас не должен ту бечеву развязывать, пытаться узнать содержимое мешка. Иначе горько пожалеете.

Утром следующего дня, поблагодарив бога за щедрый прием, мы вышли в море. Попутный ветер надувал паруса, весельем вливался в наши души. Если будем двигаться с такой же скоростью, прикинул я, то достигнем родного берега уже очень скоро. В один из дней, разморенный полуденным жарким солнцем, подозвал я своего помощника Эврилоха и заплетающимся полусонным языком напомнил ему, чтоб не спускал глаз с мешка.

Эврилох, поручаю тебе… чтоб никто не смел… никто не смел приближаться к мешку, тем более притрагиваться к бечеве, иначе ждет нас…

Мне приснился отец мой Лаэрт, тихим голосом говорил он: я верю в твое возвращение домой, Одиссей, я дождусь тебя, после чего умру со спокойным сердцем; приснился сын Телемах, приснился таким, каким я его видел в последний раз, перед отбытием в Трою – маленьким, пускающим пузыри, дергающим меня за нос и уши. Приснилась и жена Пенелопа – стройная, гибкая и безумно желанная…

Открыв глаза, я чуть не закричал от ужаса: на палубе лежал пустой мешок, отдельно бечева. По лицам спутников я понял: произошло нечто страшное. И действительно: ветер сменил направление. Несмотря на все усилия гребцов, корабль несся в противоположную от цели сторону.

– Что вы наделали, ослиные дети, вы погубили себя и меня! Эврилох, как же так, я ж поручил тебе…

И тогда, в смущении великом отведя глаза в сторону, поведали мне мужи, что, не сумев преодолеть любопытство, развязали они мешок, а в нем – восточный ветер. Вырвался он наружу, схватился с ветром западным, Зефиром, и переборол его.

Мучительные сутки движения назад, на восток, и вот мы там, откуда недавно отбыли – у берега плавающего острова Эола. Делать нечего, отправился я к Эолу – просить прощения, но бог ветров даже не пожелал разговаривать со мной – через слугу передал, чтоб шел я прочь, чтоб прочь убирался с его острова.