Вот – воспоминания о какой-то больной девушке, великой княжне, которая находится в заточении, о которой заботятся, но в то же время которую постоянно заставляют давать какие-то показания, что-то вспоминать, уточнять…

Вот – рассказ о некоей любовнице белоэмигранта, полковника Кобылянского. «Не слышал о таком, а тем более о его девице, Наталье Захаровне». Влюблённый в неё рыжий писарь, какая-то страшная трагедия с самоубийством полковника…

Турок, организовавший побег. Русские, которые то ли оплатили побег, то ли организовали его, а то ли спровоцировали…

Смерть объекта Ната-СС…

Турецкий талисман с видом Константинополя, изготовленный специально для русского царя Павла I. Подробное описание талисмана с отсутствующими уже драгоценными камнями, но ещё не изуродованного…

Да, предчувствие не обмануло Александра. Таинственное золотое изделие, найденное Толяном с дружками, – кажется, это и есть турецкий талисман. Нужно подробнее вникать в записи. Не торопясь, расшифровывать каждое слово. Нужно переводить страницы, написанные не по-русски. Предстоит работа. Большая. Интересная. Важная.

В голове пока сумятица, но что-то уже выстраивается в более или менее осмысленные ряды. Судьбы нескольких девушек каким-то образом связаны. И ещё эти девушки каким-то образом связаны с историей.

Саша считал, что он неплохо ориентируется в событиях XVIII–XIX веков. Уж это-то время изучено историками вдоль и поперёк. Что же касается древности, то это… как бы точнее выразиться… это что-то, наверное, священное, что ли. Не вполне понятно и логично, но ведь столько времени пролетело! Да и не особо наши предки заботились о том, как далёкие потомки будут потом ломать головы об их жизни.

Величайшие столпы истории, тяжеловесы, такие как Карамзин, Ключевский, Соловьёв – гордость отечественной науки. Их многотомные труды полностью покрывают собой исторические пласты, лежащие мощной базой современного представления о прошлом. Найти что-то новое в том, что происходило в те далёкие времена, вообще невозможно! Всё давно изучено. Все, даже мельчайшие, дошедшие до нашего времени артефакты и документы, тысячи раз осмотрены, прочитаны и прочно занимают свои места на исторических полках. Не доверять признанным уже не первое столетие авторитетам нет никаких оснований.

А вот каким-то образом червячок сомнения ненароком взял, да и пробрался в спокойно и надёжно обоснованное в душе Саши историческое прошлое. Что-то поколебалось в уверенности на свою уверенность. Та, прежняя уверенность в своих знаниях и представлениях, стала зыбкой, отчего-то ненадёжной и покачивающейся. Неужели какой-то кусок золота да выцветшие бумаги считавшейся сумасшедшей старухи могли так легко выбить его из седла?

Саша спал, ел, выходил из своей комнаты, заходил обратно, отвечал на чьи-то вопросы, что-то говорил по ходу дела, а сам беспрестанно думал о содержании бумаг старухи. Он уже лучше понимал почерк той, что писала дневники. Он также понял, что всё написанное – дело рук одного человека, спокойно переходившего в письме с языка на язык. Писал человек грамотный, писал без ссылок на какие-либо документы, вместо дат часто были проставлены прочерки, а вместо имён – многоточия.

Интересно, что писавшая знала такие детали и подробности описываемых судеб, каких не мог знать посторонний человек. Вероятно, она всегда была рядом с героинями своих очерков, сама участвовала в событиях. Только вот в качестве кого? В качестве подруги? Служанки? А может, в качестве агента немецкой разведки Марты?

Более лучшему усвоению материала мешало то, что повествование шло то на русском, то на другом языке, не всегда даже Сашей идентифицированном. Александр неплохо знал немецкий, английский – хуже, но тоже сносно, а вот французский был для него абсолютно непонятен.

«Мне нужен Интернет, программы по переводу с иностранных… хотя бы в общих чертах понять фрагменты, идущие на французском. Мне нужны данные из энциклопедий… даты… имена…»

То, что в деревне он не сможет дотянуть до выходных, стало ему очевидно. Толян теперь дома, полностью попал под опеку Машки, счастливой оттого, что муж, хоть и раненый, но вернулся. Она искренне считала, что Саша внёс решительный вклад в дело освобождения мужиков от бандитов. Сколько ни объяснял ей Саша, да и Платоныч, но чудесным избавлением от беды, по её мнению, все были обязаны именно Саше, вместе с милицией участвовавшему в операции по освобождению заложников. Даже простуду Саши она считала доказательством его непосредственного участия в операции. А потому металась между своим домом и домом Валеры, обеспечивая «спасителя» лекарствами, едой и заботой.

Саша испытал лишь мимолётную неловкость от незаслуженной заботы Машки о себе. Честно говоря, он почти сразу, как только начал вникать в доставшиеся ему фантастическим образом бумаги старухи, забыл и о Толяне, и о Машке, и о том, что в головах бандитов до сих пор, возможно, не успокоились мысли о не до конца раскрытом кладе. Он бы забыл и о себе, и об уехавшем Валере, да только слишком много вопросов без ответов повисало в воздухе.

Информация… Не хватает книг, компьютера… не хватает консультации руководителя… не хватает улетевшей так далеко от него «предательницы» Сашки…

– Доброе утро, Анастасия. (нем.)

– Не называйте меня так. (нем.)

– А как Вас называть? (нем.)

– Никак. (нем.)

– Хорошо. (нем.)

Она открыла глаза и улыбнулась не оттого, что нужно было изобразить вежливость, а потому что перед её взором возникло прекрасное видение в бело-голубых тонах. Милое простое лицо, русые волосы, белое платье с кружевами. Голубой фон и заливающие комнату золотые лучи солнца. Это действительно хорошо. Очень хорошо. Красиво.

– Я больше не покину Вас. (нем.)

– Да-да, не уходите. Почему на Вас белое платье? Как давно я не видела… (нем.)

– Потому что Вы любите белое… и голубое. Цвет чистоты, невинности… (нем.)

– И детства. Но откуда Вы знаете? Я что-то рассказывала? (нем.)

– Анастасия… (нем.)

– Я просила Вас не называть меня так! (нем.)

Она встряхнула головой – резкая боль пронзила виски, но видение не исчезло. Всё та же молоденькая девушка в белом платье сидела у её кровати на фоне покрашенной в голубой цвет стены. Прояснились более мелкие детали – у девушки оказалось лицо Марты.

– Ах, это Вы… (нем.)

– Знаете, княжна, а я, кажется, придумала. Можно я буду называть Вас Ната? (нем.)

– Почему? (нем.)

– Потому что без имени нельзя, – спокойно рассудила Марта. – А из Вашего имени я просто убрала две буквы «с». (нем.)

– Ната-СС? (нем.)

От этой вслух произнесенной аббревиатуры Марта вздрогнула и нервно проглотила набежавшую слюну. Лёгким смешком попыталась сгладить выданный испуг, потом сцепила в замок дрожащие пальцы и произнесла чуть хрипловато:

– Просто Ната. (нем.)

– Да. Мне это нравится. Ната. (нем.)

– Можно Натали. (нем.)

– Нет, Ната. Необычно и всё-таки хоть чуточку, но я. Правда? (нем.)

– Конечно, Ната.

Марта уступила место сиделке, которая помогла постепенно возвращающейся к жизни девушке умыться, почистить зубы, расчесать коротко остриженные волосы. Затем больная позволила дать себе микстуру, лекарства. Даже завтрак она съела сегодня почти полностью. Опустилась после всего этого на пышно взбитые подушки, привычно закрыла глаза и подозвала рукой к себе дожидающуюся невдалеке Марту. Девушка в белом кружевном платье присела рядом и приготовилась слушать.

– Я хочу рассказать Вам всё-всё. С самого детства. Вам интересно? (нем.)

– Да, мне очень интересно. (нем.)

– Это будет долгий рассказ. Потому что я буду вспоминать подробности, детали… Буду вспоминать даже то, что вроде бы меня не касается. Но это мои бело-голубые воспоминания, и они мне приятны. (нем.)

– Да, Ната. (нем.)