– И Вы готовы меня слушать? Настолько долго, что… (нем.)

– Насколько угодно долго, – проворковала Марта. – Мне правда очень интересно. Правда, Ната. (нем.)

Бывшая великая княжна услышала этот тихий голос, эту ласковую интонацию, эти звуки, гармонично слагающиеся в безупречную немецкую речь, и на долю секунды ей даже показалось, что она находится рядом с матерью. Она сглотнула подступивший к горлу ком, приоткрыла глаза и благодарно улыбнулась этой молоденькой немочке, не владеющей больше никакими языками. А подумав о том, что Марта не владеет больше никакими языками, стала благодарна ей ещё больше.

– Спасибо тебе, Марта. (нем.)

– Ну что Вы, княжна. Это Вам спасибо. (нем.)

День за днём, месяц за месяцем протекала то ли жизнь во сне, то ли сон наяву. Бывшая великая княжна Анастасия Николаевна привыкла к своему новому имени, к новому положению безропотно исполняющей все предписания врачей пациентки. К тому, что ежедневно она погружалась в свои воспоминания, не торопясь, рассказывала обо всём внимательно слушающей её Марте, отвечала по ходу дела на вопросы, уточняла имена и титулы людей, предъявляемых ей Мартой по многочисленным фотографиям, уточняла родственные связи, сплетающие в один узел почти всех известных монархов Европы.

Бело-голубые воспоминания уже не казались ей такими уж приятными. Из лёгких и прозрачных, приносящих на первых порах облегчение, они становились постепенно тяжёлыми и навязчивыми. Потому что синие крашеные стены – это совсем не те пастельного тона цвета, которые, гармонично чередуясь с гобеленами и гипсовой лепниной, окружали её во дворцах, где проходило детство. И белое платье Марты – вовсе не наряд принцессы. В таких платьях у них не ходили даже горничные.

Но самое главное – она никогда не видела настоящего, поистине непревзойдённого в своей простоте и величии естественного бело-голубого сочетания. Сочетания нерукотворного, а потому вечного, недосягаемого, манящего, притягивающего к себе. Ей не хватало вида обыкновенного неба над головой. А потому она чувствовала, что ей не хватает ещё и воздуха, света, не хватает тепла, влажности, дуновения ветра. Не хватает свободы.

– Я хочу выйти на улицу, – иногда, прямо посреди разговора с Мартой, вставляла она. (нем.)

– Да, Ната. Скоро мы выйдем на улицу. (нем.)

– Когда же? Может, сейчас? Пожалуйста. (нем.)

– Скоро. Как только разрешит доктор, – жестко обрывала её Марта. (нем.)

И если она не успокаивалась на этом, то следовал болезненный укол в руку. Уплывающим куда-то в сторону сознанием Ната замечала деловито вынимающую иглу из-под её кожи сестру-сиделку, и в следующее мгновение ватная тяжесть сна наваливалась на неё.

Но и во сне всё равно она была несвободна. Сквозь тягучесть окутывающей её ваты доносились чётко выстроенные по правилам немецкой грамматики вопросы. От неё требовались ответы? Да. Если ответов не следовало, то появлялась боль. Изматывающая, пронзающая мозг, кости, всё тело. Ната напрягала голосовые связки, пыталась добросовестно перечислять всё, что от неё требовалось, и боль отступала.

Лучше беспрекословно выполнять то, что предписывает доктор, уяснила для себя Ната. Глотать таблетки, пить микстуры, терпеть уколы, соблюдать строгий режим. Никогда не проситься на улицу и отвечать на все задаваемые вопросы. Это тоже неуклонное требование некоего невидимого и всесильного доктора, обещающего скорое выздоровление и свободу.

В последнее не верилось, но иначе жить не позволялось.

Через какое-то время Ната почувствовала явно упавший интерес к своей персоне. От услуг сиделки-медсестры её давно освободили, доктор приходил редко, молча осматривал её и молча удалялся, полушепотом давая потом какие-то указания охранникам за дверью.

Впрочем, здоровье Наты явно шло на поправку и, вероятно, этим объяснялось то, что её, хотя и не выпустили на свободу, как обещали, но, во всяком случае, хотя бы оставили в покое. Даже Марта теперь заходила к ней редко, не вела с ней длинных бесед и расспросов, чему Ната была тоже, в общем-то, рада.

Те ежедневные утомительные и часто принудительные (возбуждаемые искусственно каким-то лекарством, вводимым болезненным уколом) беседы очень были похожи на допросы. Теперь Ната с горечью чувствовала, что вывернула душу перед этой строгой, напыщенной собственной гордостью неумной немочкой, а та в ответ не сообщила ей даже своего настоящего имени. То, что девушку зовут не Мартой, она узнала случайно, услышав как-то в приоткрытую дверь разговор двух охранников по-итальянски. Этот язык она почти не знала, но всё же поняла, что мужчины говорят именно о Марте, только что вышедшей из её комнаты. Оказывается, для них она была Эммой. Но и Эмма – тоже не было её именем, потому что в разговоре мужчин Ната несколько раз услышала слово «агент» и ещё пару шёпотом произнесённых женских имён, в том числе и её собственное имя – Ната.

Ната замкнулась и больше не откровенничала с изредка заходившей Мартой. Та тоже, казалось, потеряла интерес к выздоравливающей княжне и, посидев для приличия несколько минут и спросив, не желает ли та чего-нибудь, удалялась. Ната обычно ничего «не желала» и вскоре осталась одна в своём заточении.

На самом деле под понятием её желания имелось ввиду только то, что она хочет есть или пить. Остальные её желания в эту категорию не входили. Поэтому Ната так до сих пор и не знала, как она попала сюда, кто её окружает и даже где, хотя бы в какой стране, она находится.

И всё же за стенами её заточения явно что-то происходило. Ната стала чаще слышать приглушённые раздражённые голоса, иногда крики и ругань, долетавшие до её изолированной от всего дома комнаты.

Два раза они уже переезжали с места на место. Под покровом ночи, закутанную в длинный плащ, её выводили из дома и, быстро затолкав в автомобиль, перевозили в очередной дом с приготовленной для неё комнатой-тюрьмой с забитыми досками окнами или совсем без окон.

В последний раз её перевезли и в вовсе странный дом. Маленькая деревянная избушка, находящаяся внутри плотной решётчатой беседки, сплошь увитой какими-то растениями. Сначала Ната подумала, что местом её очередного заточения будет большой каменный особняк за высоким забором. Обычно именно в такие особняки и переезжали она, Марта и ещё с десяток окружавших её непроницаемым для мира кольцом человек.

Но на этот раз, торопливо пройдя через парадный вход в особняк, их с Мартой вывели неприметной дверцей где-то с противоположной от главного фасада стороны и узким тоннелем, чуть заглубленным в землю и огороженным тонкими, но непроницаемыми стенками, вывели к замаскированной избушке. Ната увидела эту странную избушку в беседке только потому, что своеобразный тоннель-проход на пару метров от избушки ещё не был доделан. Видно, те, кто перевозил её, торопились. Потому что уже на следующий день законспирированный под декоративную стенку проход из особняка к убежищу пленницы был закончен.

Со стороны, теоретически просматриваемой с улицы (через забор, с деревьев, с крыш близлежащих домов), за один день было высажено озеленение, поставлено несколько скамеек и проложена к «беседке» жёлтая песчаная дорожка, которой, впрочем, так никто никогда и не пользовался.

Потекли дни ещё более тусклые и беспросветные. Живущая в соседней комнате Марта стала заходить к Нате совсем редко. Она лишь приносила еду, доставленную в секретный домик по тоннелю-проходу, да с неохотой кое-как прибиралась в комнате. Её уборки становились всё более поспешными и, в конце концов, свелись к тому, что она просто уносила из комнаты Наты грязную посуду.

Бывшая великая княжна попыталась сама следить за порядком в своей комнате, но это у неё получалось плохо. Даже воды для умывания иногда невозможно было допроситься. В углу валялся ворох грязного нестиранного белья, пыль на столе и полках скатывалась невесомыми шариками, скапливалась в углах, под столом, под кроватью. Никто и не думал провести в обиталище знатной узницы хотя бы влажную уборку.