«Русской принцессе. Сударыня, умоляю, не воспринимайте это письмо, как ловушку. Эта связь слишком дорого нами оплачена и является единственной надеждой на Ваше спасение. Ждите. Один из последних Ваших друзей. Письмо уничтожьте». (франц.)

У Наты сердце сначала подпрыгнуло от радости: один из друзей. Наконец-то! Как она устала оттого, что нет никого рядом, кого она могла бы считать за друга. Ни Марта, ни охранники, ни приходившие раньше врач и медсёстры не могли считаться ни друзьями, ни даже сочувствующими. Какой-то холодный расчёт, какие-то непонятные ожидания сначала от её выздоровления, потом от её выпытываемых воспоминаний с самого детства. И отчуждённость. Ната чувствовала, как далеки все окружающие её люди от неё. Она – просто пешка в их игре. Пусть очень важная, но пешка. И относятся они к ней соответственно. Как к вещи.

Ещё через мгновение у Наты опустились плечи – нет, этого не может быть. Да кто бы и мог подсунуть ей письмо под подушку, как не Марта или охранники? Конечно. Это провокация, несомненно. Сейчас она начнёт сжигать письмо, ворвутся охранники, выхватят недогоревшие остатки… Того и гляди её наручниками к кровати прикуют, уж такую осторожность соблюдают. Эти ночные переезды, эти новые тюрьмы… Сейчас хоть дважды в день ей разрешается выходить из своей комнаты и, миную проходную клетушку, коридор и тамбур, встать у приоткрытой двери, спрятанной от постороннего взгляда резной решёткой и зеленью. Всё-таки свежий воздух, всё-таки живая зелень и клочки синего неба. А ведь могут лишить и этого.

«Нет, не могу. Не смею поверить в чудо. Лучше положу это письмо туда, где оно было. Пусть лежит себе. Я ничего не видела и ничего не знаю».

Она потушила свечу, свернула вновь бумагу вчетверо и на цыпочках вернулась к своей постели. Письмо сунула под подушку, а сама, так и не сомкнув глаз, пролежала в неподвижности почти до утра.

Проснулась Ната от приглушённого хлопка обитой войлоком двери.

– Вы что, так до сих пор и не позавтракали? – Резкий голос Марты, стоящей с подносом в руках, напугал её. (нем.)

Она села на кровати и протёрла глаза:

– Сколько времени? (нем.)

– Я уже обед принесла. (нем.)

Марта быстро выставила на клеёнчатую скатерть столовые приборы, две прикрытые крышками кастрюльки, горячий чайник, кусок пирога на блюдце, кувшин со свежей водой. Составила на освободившийся поднос нетронутый Натой завтрак и развернулась, чтобы уйти.

– Марта, ты что, не желаешь со мной разговаривать? Я спросила, сколько времени, – спокойно повторила свой вопрос Ната. (нем.)

– Я Вам не служанка! – вспылила Марта и грохнула подносом по столу. – И вообще, разговоры теперь не поощряются! Вот Вам обед, а ужин принесу, когда будет положено. И не спрашивайте Вы меня больше ни о чём! (нем.)

Даже слёзы показались у неё на глазах. Видно было, что нервное напряжение в ней слишком велико. Что же происходит? Вот и Марта не в себе, может это она всё-таки подложила записку?

– Если говорить нельзя, то, может, можно написать записку? – перешла на французский Ната. (франц.)

– Если чем-то недовольны, – зашипела Марта, глаза её сузились, а губы истончились, – то это не даёт Вам повода выражаться обо мне на непонятном языке. Я не обязана Вам отвечать! И вообще отказываюсь с Вами разговаривать! (нем.)

Она вновь ухватилась за поднос с посудой, чуть не опрокинула кофейник, но всё же справилась с собой и гордо вышла из комнаты, задрав подбородок кверху.

«Обиделась. Ну и пусть. Но зато я лишний раз убедилась, что она ничего, кроме немецкого, не знает. Записку подсунула явно не она. И уж тем более не она её писала».

Ната привела себя в порядок, умылась, позавтракала. Вернее, съела то, что принесла ей Марта на обед. И отправилась на «прогулку».

Миновала проходную клетушку, отделяющую её комнату от коридора и имеющую ещё одну дверь – в комнату Марты. Затем, в коридоре, встретилась с двумя охранниками. Они чуть отступили, пропуская её в тамбур с уже приоткрытой на улицу дверью.

Ната около получаса простояла, вдыхая прохладный осенний воздух и непрерывно глядя на тёмные, передвигающиеся по небу тучи. За спиной она чувствовала взгляд наблюдающего за ней через застеклённое окошечко в двери охранника, но сегодня этот взгляд не раздражал её. По лёгкому шелесту сзади она догадывалась, что один охранник сменял другого. К тому, что за ней постоянно кто-то наблюдает, а тем более наблюдает в момент её «прогулки», она привыкла.

Но сегодня она почему-то по-иному воспринимала этот внимательный взгляд в спину. Может один из этих охранников и есть подбросивший записку «друг»? А может оба? Ну, на худой конец, пусть они не «друзья», но помощники «друга»? Пусть даже и не бескорыстные?

Ната чувствовала какие-то возникающие и переплетающиеся связи, создаваемые этим таинственным другом, написавшим записку, и ей становилось теплее.

Дверь за спиной скрипнула. Она оглянулась – один из охранников вытянутой рукой приглашал её вернуться в домик, другой прижался спиной к стенке в коридоре и уставился взглядом в противоположную стенку. Обычные их позы, когда после окончания её «прогулки» они провожают её в комнату-тюрьму.

– Письмо… – шепнула Ната, проходя мимо охранника и подняла на него взгляд. (франц.)

Верзила-итальянец заморгал глазищами и тут же отвёл испуганный взгляд.

– Письмо… – тихо сказала она ещё раз, чтобы слышали оба охранника, но потом пожалела об этом. (итал.)

Солдафоны так перепугались, что не поняли, кажется, не только французского слова, но и итальянского. Впервые от этой девицы, которую им приказано было охранять, они услышали обращение к себе. Строгий запрет на любые разговоры нарушила именно она. Столько времени вела себя тихо и спокойно, и вдруг на тебе – такое нарушение! Да, не зря их предупреждали, что арестантка коварна, хитра, лжива, изворотлива и к тому же так и желает сбежать из-под стражи.

За столько недель работы исполнительные итальянцы не слышали от неё ни звука, а тут – разговор, обращённый именно к ним! Да ещё на непонятном языке. И взгляд – пусть быстрый, но требующий от них ответа. Охранники покраснели от напряжения, но арестантка, вновь ставшая сама собой, быстро прошла мимо них, опустив взгляд, в свою комнату.

Буквально через пару минут к ней ворвалась Марта:

– Что Вы сказали охранникам? (нем.)

– Ничего. (нем.)

– Неправда!!! Вам что-то надо было от них. Что? (нем.)

– Им показалось. Я сегодня вспомнила дом и, кажется, действительно что-то шептала. Так, ерунда, воспоминания детства… (нем.)

Марта несколько успокоилась и прошлась по комнате туда, сюда.

– Запомните: все разговоры с охранниками запрещены. Понятно? (нем.)

– Понятно. (нем.)

Её покорность Марту бесила, но придраться вроде было больше не к чему. Марта несколько секунд в упор смотрела княжне в глаза, потом отвела взгляд:

– Положение серьёзное. И даже можно сказать – опасное. Прошу Вас, не создавайте лишних трудностей. (нем.)

Ната ничего не ответила, и Марта взялась за ручку двери.

– Кстати, – она резко обернулась, – на каком языке Вы… шептали? (нем.)

Ната выдержала паузу и язвительно улыбнулась:

– На русском, естественно. (нем.)

После ухода Марты Ната по-настоящему испугалась. Ни охранники, ни Марта не имели к загадочному письму никакого отношения. А она своим поведением чуть не выдала появление «друга», желающего её спасти. Даже если никакого «друга» и не существует, пусть будет это письмо, её тайна, её надежда на избавление от неволи.

Нет, снова стать принцессой, снова погрузиться в роскошь и в показное почитание ей не хотелось. Наоборот, Нате очень хотелось остаться этой самой безликой Натой без прошлого, без фамилии, без родственников, которых и в самом-то деле уже, наверное, никого в живых не осталось. Пусть она будет испытывать нужду, пойдёт куда-то работать, пусть даже заболеет и умрёт – но умрёт на свободе. И этот таинственный друг, который желает ей помочь, – в нём она нуждается только в той степени, чтобы обрести свободу. Хотя, возможно, и не только.