«Он знает, что я – русская принцесса. Это единственный пока недостаток, который я в нём вижу, – рассуждала далее Ната. – Может быть, если это настоящий друг, он поймёт меня. Может быть, даже согласится забыть, кто я была на самом деле. Может быть…»

Ната мечтательно устремила взгляд в никуда, опершись подбородком о поставленные на стол руки, и долго ещё сидела, витая в розовых облаках, куда занесла её неопытную душу разыгравшаяся девичья фантазия. Ни о том, что хуже одной неволи может быть неволя другая, ни о том, что «друг» может оказаться худшим из врагов, ни о том, что вообще что-то может быть хуже, чем её сегодняшнее положение (между прочим, не такое уж и плохое по сравнению с тем, что ей ещё предстоит), она не думала. Оно и понятно – испытавшая шок от собственного расстрела, чудом спасшаяся, выздоравливающая великая княжна Анастасия была ещё так молода! Всего-то семнадцати с половиной лет от роду.

В течение дня она несколько раз ненароком подходила к кровати, поправляла её, иногда присаживалась у изголовья или даже ложилась. И каждый раз незаметным движением руки убеждалась, что сложенное вчетверо послание лежит на своём месте – там же, где и появилось вчера, под подушкой.

Едва дождавшись, когда начнёт темнеть, она сняла ночную сорочку со спинки кровати, откинула одеяло, будто бы поправила простынь (а на самом деле зажала между пальцами руки, на которой была накинута сорочка, письмо) и пошла за ширму переодеваться.

Десять раз перечитала то, что запомнила ещё со вчерашнего вечера, затем так же вчетверо сложила послание и сунула подальше под ковёр, угол которого как раз находился за ширмой. Настроение у неё было напряжённо-восторженное, она хотела перемен и ждала их.

Через три долгих дня под подушкой появилось вторая записка. Короткая и содержащая конкретное указание: быть готовой каждую ночь. Как и когда появилась под подушкой записка, осталось пока для Наты необъяснимо.

Это было, как чудо. Но чудес она испытала уже немало и поэтому восприняла очередное чудо, как должное. Никто посторонний не мог войти в закрытую от всего мира её комнату. Сама она лишь дважды в день более или менее надолго покидала комнату – на время «прогулок». Значит, появление записки от «друга» – чудо.

И Ната с той же ночи, как обнаружила перед сном вторую записку, была готова к побегу. Улёгшись спать под одеяло в ночной сорочке, она через час-полтора потихоньку вставала и в полной темноте бесшумно переодевалась в приготовленную заранее одежду, чем-то похожую на спортивную. Удобные бриджи, рубашку, кофту приходилось каждый раз надевать и застёгивать на все пуговицы. Лёгкая куртка была всегда под рукой на стоящем рядом стуле, а туфли без каблука, которые надевались на ноги одним движением, стояли у кровати.

Тревожный сон готов был оборваться при малейшем шуме, но шума-то как раз ночью и не бывало. И домик под прикрытием огромной беседки, и особняк погружались в полную тишину. Даже смены караула в нескольких точках законспирированной тюрьмы для особо важной персоны из комнаты Наты не было слышно.

Проснувшись, когда сквозь щели забитого досками окна начинал просачиваться свет, Ната снова бесшумно переодевалась в одежду, подходящую для сна, и погружалась теперь уже в сон настоящий, крепкий и непрерывный. Хорошенько высыпалась чуть ли не до обеда, чтобы ночью снова нести свою тревожную вахту.

А через две ночи ожидания наступила та самая осенняя ночь, когда тихую окраину Харбина потряс ужасный взрыв, истинных последствий которого так никогда полностью никто и не осознал. Та самая ноябрьская ночь 1918-го года, когда в подкинутом вверх тормашками, размолоченном на мелкие куски, разбросанном на десятки, даже на сотни метров от гигантской воронки месиве смешалось всё: строительный мусор, земля, фрагменты тел, остатки быстрого и яростного горения всего, что только могло гореть. Та ночь, после которой открытым текстом, даже не считая теперь нужным шифроваться, разведчики многих стран мира отправили радиограмму: объекта Ната-СС больше нет.

Саша пересел на городской автобус и с интересом посматривал по сторонам, узнавая и не узнавая знакомые улицы, дома, площади, скверы, бульвары. Неужели всё на самом деле изменилось за эти несколько дней? Деревья потеряли последнюю листву, а дома – наоборот, стали будто ярче, насыщеннее цветом по сравнению с серостью, окружившей их теперь окончательно.

А может, это он сам стал другим? По-другому думает, по-другому ощущает течение времени и себя самого в этом беспрерывном потоке, несущемся всегда только в одном направлении? Ни затормозить, ни вернуться назад, хотя бы на мгновение, невозможно. А вот оглянуться…

Негромкая мелодия, заменяющая телефонную трель, заставила его вздрогнуть. Саша испугался этого неожиданного звонка – он никак не ожидал, что телефон в ближайшие дни вообще проявит признаки жизни. Нехорошее предчувствие заставило его поторопиться – на светящемся экране маячили ещё не выветрившиеся из головы цифры, слагающиеся в номер Толяновского телефона.

– Толян, ты? – он спросил шёпотом, почему-то представив себе дружка, звонящего ему будто украдкой.

– Ты дома? – Толян тоже говорил шёпотом.

– Пока нет.

– Не ходи! Слышь, Сань? Не суйся туда, умоляю.

– Да что случилось-то?

Ему показалось, что Толян плачет. Потом донеслись какие-то стуки, шорох, голоса. Тишина и снова шёпот Толяна:

– Прости меня, Сашка. Я боюсь…

Он пару раз всхлипнул. Да что же там у них происходит?!

– Толя… а, Толя…

– Не ходи домой… спрячься… уедь…

– Толь!

– Прости!

Толян бросил трубку, и на дальнейшие Сашины звонки следовала стандартная фраза: телефон выключен или находится вне зоны действия сети. Но такого не может быть! Ведь только что телефон прекрасно был в этой самой зоне, а теперь вдруг оказался вне её!

Однако Саша, уже вышедший из автобуса, развернулся в другую сторону от своего дома и пошёл по улице, обдумывая странный звонок Толяна и свои нехорошие предчувствия, возникшие одновременно со звонком.

«Ладно. Домой не пойду – хотя ничего особенного ни на улице, ни около своего подъезда не вижу. – Саша на ходу оглянулся, внимательным взглядом охватывая картину обычного рабочего дня, бабушек на скамейке, пешеходов, невозмутимо вышагивающих в разных направлениях, балующихся ребятишек. – Ничего не понимаю. Что у Толяна могло случиться? И почему он просит у меня прощения? Почему плачет? И куда ж мне, в конце концов, идти, если не домой? Уедь… хм…»

Дойдя до перекрёстка, Саша вновь оглянулся в направлении своего дома, уже спрятавшегося за другими домами.

«Куда мне? Ну? И телефонов-то ничьих не помню… Вот, Валеркин телефон, да и то без обратной связи… Стоп! К Валерке и пойду, и ни к кому больше».

Саша развернулся в сторону центра и зашагал вперёд ко всем известному зданию, с одной стороны которого было парадное крыльцо со входом в областное УВД, а с другой стороны – менее представительное крыльцо, но ведущее в не менее уважаемое силовое ведомство, Главное управление областной ФСБ.

После звонка дежурного по внутренней связи Сашу пригласили пройти на четвёртый этаж. У лифта его уже ждал Валера, его взгляд выражал не столько удивление, сколько беспокойство.

– Валер, да ничего страшного не случилось, – с ходу успокоил его Саша. – Просто у меня… обстоятельства, понимаешь? Мне нужно с бумагами поработать, а домой…

– Сейчас всё подробно расскажешь, – не дал ему договорить Валера, провёл в свой кабинет, усадил за стол. – Неужели стряслось что-то непредвиденное?

– В общем-то да, но не со мной. Толян вляпался, – Саша поспешил ответить на немой вопрос Валеры коротко, но ясно. – Помнишь, ты ночью его с парнями у соседа Альберта застукал?

– Ну-ну… дальше.

– Так они всё же лазали туда! Но дело-то даже не в этом, по дурости мужики сунулись продавать золото Коле Бесу.