Ответа не последовало. Тогда она, чуть ополоснув руку от грязи, набрала воду в ладошку и постаралась влить её в рот страдальцу. Он очнулся, облизал мокрые губы:

– Ещё…

Она несколько раз поливала ему губы водой. Пить, конечно, ему не удавалось – слишком неудобная была поза, но какое-то облегчение всё-таки наступило.

– А теперь слушайте. Когда я умру, найдите у меня в куртке турецкий талисман. Он теперь ваш. Он тот же, что и был двести лет назад, только самого большого бриллианта нет – это плата за ваше освобождение. Вы должны прочитать, понять, что там зашифровано. Магическая формула откроет древние знания, скрытые под всеобщей ложью. Почему тайна откроется русским, я не знаю. Но таково… предание. Русским… царской крови. Мой прадед… последний из уничтоженных тогда… янычар… уж почти сто лет… Там же, у меня в куртке… каждое поколение переписывает… но мы давно ничего не понимаем… Там же, там же… в куртке… Найдите… записи… Может быть вы, русская… царской крови… таково предание… предание… ложь и предание… (франц.)

Мужчина перешёл на какой-то непонятный язык и бормотал, бормотал что-то, что его тревожило и что он хотел перед смертью кому-то передать. У Наты по лицу ручьём лились слёзы, она еле сдерживала рыдания. Она ничего не поняла из его французской речи, ничего не понимала и теперь, когда бормотание его стало ещё тише и бессвязнее.

Наконец он замолк. Она долго прислушивалась к чуть слышному хрипению его быстрых вдохов, потом не выдержала и заплакала в голос. Он тут же открыл глаза и обвёл вокруг себя мутным взором.

– Вы кто? (тур.)

Она заплакала ещё громче.

– Как вас зовут? (тур.) Как вас зовут? (франц.)

– Анастасия, – ответила она по-русски.

Он попытался сосредоточить на ней взгляд:

– Принцесса? (франц.)

– Да. (франц.)

– Я всё сказал про талисман? (франц.)

– Да. – Она кивнула, роняя слёзы. (франц.)

– Про записи… тетрадь… (франц.)

– Да, да. – Она боялась поднять взгляд на это измученное болью лицо. (франц.)

– Значит, всё. (франц.) Аллах акбар. (тур.)

Он резко изогнулся, насколько ему позволяли оставшиеся силы. Что-то хрустнуло, из горла его мощным потоком хлынула чёрная кровь.

Нату скрючило неудержимым порывом, извергающим из неё всё, что накопилось за последние часы. Она дёргалась и дёргалась, захлёбываясь слезами, горечью, грязью. И эта грязь, земля – было самое сносное из того, чем она захлёбывалась.

Некоторые листы в рукописи были пронумерованы. Это вносило хоть какой-то порядок в разрозненные сведения о различных героях, раскиданных по кажущимся на первый взгляд беспорядочным воспоминаниям. К тому же целые блоки повествования были изложены то на листках в клетку, то на листках в полоску, то на листах от небольших блокнотиков, до сих пор частично сохранивших свой переплёт.

Сортируя листы по размеру, цвету, фону, Саша выделял отвечающие определённой теме фрагменты. А если ещё удавалось найти нумерацию, то дело продвигалось и того быстрее.

От некоторых фрагментов, вдруг поддающихся расшифровке и правильно ложащихся из отдельных листов в последовательный ряд, невозможно было оторваться. Саша отодвигал другие бумаги, брал ручку и составлял предварительный краткий план того, что вычитывал. Оборачивал потом всю стопку чистым листом бумаги, давал ей своё заглавие и откладывал в сторону. Оставшихся бумаг становилось меньше, и надежда, что всё в конце концов можно будет расставить по своим местам, росла.

В сумке Саши уже лежали обёрнутые чистой бумагой стопки под заглавиями «Екатеринбургский расстрел», «Ната-СС», «Иерусалим», «Павел I», «Наталья Захаровна». Трудно было пока установить связь между ними, тем более работать мешала какая-то нервозность, повышенная возбуждённость, состояние некоего болезненного транса. Возможно, сказывалась и действительно недолеченная простуда Саши, подхваченная им ещё той ночью, когда он вместе с ментами искал следы клада в поле за ручьём.

Наверное, у него временами поднималась температура, потому что вдруг становилось невыносимо жарко, он бросался к окну и открывал форточку, забыв, конечно же, что Валера просил не отдёргивать шторы. Потом вдруг становилось холодно. Сашу бил озноб, наваливалась слабость и апатия. Попив горячего чаю и кое-как закусив, он проваливался в кратковременный сон, а через час-другой вскакивал, бежал к компьютеру, перебирал корешки многочисленных книг, стоящих на полках, вновь погружался в бесконечные перекладывания исписанных не всегда понятным почерком бумажек и вновь приходил в невероятное возбуждение, если удавалось связать между собой одну-две, а порой и больше, страниц рукописи связным повествованием.

Через Интернет он уточнил даты, касающиеся царствования Павла I, прочитал всё (впрочем, довольно скудное и полностью повторяющее его собственные познания), что касалось недолгого его правления и убийства. И даже не стал ничего помечать для себя на листе, обёртывающем соответствующую стопочку.

Внимательно пересмотрел сведения о расстреле семьи Николая II в Екатеринбурге, обращая внимание на многочисленные версии о том, что действительно кто-то из детей царя мог выжить. Всплыла версия о появившейся вдруг в Германии великой княжне Анастасии, будто бы от стресса совершенно забывшей русский язык, но зато великолепно владеющей немецким и знающей такие подробности великокняжеской жизни, которые невозможно было ни придумать, ни фальсифицировать. Будто бы особа, называвшая себя Анастасией, знала мельчайшие детали дворцовой жизни и все родственные связи, которые сближали её с европейскими монархическими домами. Странная избирательность её памяти поражала многих. Забыть родной язык, но помнить всё, что и помнить-то было необязательно… хотя то, через что пришлось пройти выжившей принцессе, тоже ведь трудно поддаётся обычной логике, да и испытания её были слишком шоковыми, перехлёстывающими через грань понимания обычным разумом. Часть зарубежных родственников Романовых отвергла притязания самозванки, часть признали в ней Анастасию. Больная девушка, впрочем, прожила недолго и была похоронена в склепе Романовых за рубежом, хотя и не на самом почётном месте.

Чего-то кардинально нового, что пополнило бы стопку «Иерусалим», Саша не отыскал. По Интернету информации было до такой степени безгранично много, такая она казалась скучная и однообразная, будто покрытая слоями тысячелетней плесени, что интерес к теме у Саши моментально пропал. Ну, Иерусалим – он и есть Иерусалим. Что может быть нового?

Он полистал толстый томик Библии, обнаруженный в книжном шкафу среди красиво расставленных рядов книг. Убористому тексту, который он, кстати, пару лет назад с интересом прочитал, предшествовало несколько карт. Россыпи каких-то мелких населённых пунктов с громкими библейскими названиями и расположенные довольно близко друг от друга (но почему-то далеко от благодатного средиземноморского побережья) в пустынной гористой местности. Вновь, как и тогда, пару лет назад, промелькнула и пропала крамольная мыслишка: и чего было биться смертным боем за эти скудные земли? Ни рек, ни озёр – вон, только одно Мёртвое море. Да ведь оно не в счёт, на то и Мёртвое. Нормальной земли нет, осадки практически отсутствуют, о полезных ископаемых и речи нет. Как можно было такое место назвать «землёй обетованной»? Разве что тысячелетия назад там был другой климат и реки текли молоком и мёдом?

Самой толстой стопкой пока оставалась стопка с неразобранными листами. Текст на немецком языке Саша в общих чертах понимал, это были в основном воспоминания, касающиеся объекта Ната-СС. Неудобство заключалось ещё и в том, что пишущая эти строки женщина без проблем переходила в повествовании с немецкого языка на русский и наоборот. А иногда вдруг прямо посреди фразы могла перейти на английский или французский. Попробуй тут сориентируйся, когда у тебя в арсенале довольно слабые познания в языках, к тому же нет под рукой словарей, а сам текст не всегда даже сообразишь, к какой описываемой героине относится.