Вот и приходилось большинство листов, исписанных не по-русски, складывать пока отдельно и в первую очередь работать над листами, которые удалось более или менее логично сгруппировать по смыслу.

Один листок вообще выпадал из доставшегося Александру наследия. Казалось, он был написан другим человеком. И почерк не тот, хотя размер букв не изменился, и наклон почти отсутствует, и значки, не смотря на то, что прописаны аккуратно, не идентифицируются ни с одним из языков. Тайнопись или попросту забытый старинный шрифт?

Нечитаемый листок Саша положил под самый низ в стопке с «иностранными» листами и почти забыл о нём.

– Вот теперь неплохо бы встретиться и с Виталием Алексеевичем, – разминая затёкшие руки, удовлетворённо прошептал Саша.

Своего руководителя аспирант Александр уважал и побаивался – как же, самый авторитетный в их университете педагог, профессор, доктор исторических наук. Сколько кандидатов подготовил к защите! А какими энциклопедическими знаниями обладает! Кажется, нет того, чего бы он не знал и о чём не имел бы своего мнения. Записки старухи его точно заинтересуют. Ведь то, о чём тут говорится, очень часто не только не подтверждает общепринятой версии, но и опровергает её. Однако это не просто опровержение ради самого опровержения. Доводы рассказчицы точны, разумны, нет никакого основания подозревать её в обмане или… в сумасшествии…

Лёгкий холодок от чувства, что его мысли могут показаться бредовыми, а оттого, в общем-то, сумасшедшими, привёл Александра в смущение. Куда проще и спокойнее не возбуждать себя попытками переосмыслить устоявшиеся истины. Найденные записи объявить бредом сумасшедшей и уничтожить. И заняться непосредственно вопросами, обозначенными в теме его кандидатской диссертации.

«Нет, настоящий историк не должен так поступать».

Саша упрямо встряхнул головой и взялся – впервые за всё это время – за телефон, оставленный ему Валерой.

«И, между прочим, почему только историк? – продолжил он предыдущую мысль. – Да любой человек, которому не всё равно, обманывают его или нет, не должен так поступать. И я попытаюсь довести свои исследования до конца, как бы на меня ни посмотрели… пусть даже и Виталий Алексеевич…»

Он отключил блокировку телефона и, приготовившись к связи с оперативным дежурным ФСБ, прошептал:

– Ну… посмотрим, как же сработают у нас две магические пятёрочки…

На закате дня Ната выбралась из тоннеля. Выбралась в том же самом месте, где погиб её таинственный спаситель. Соорудив нечто вроде баррикады из того, что было под руками, она вскарабкалась наверх и, зацепившись за свисающие ветви кустарника, с трудом выбралась наружу через отверстие, образовавшееся в результате обрушения.

Ничего особенного она не обнаружила. Блёклый осенний пейзаж, опускающаяся сырость, полное безлюдье. Она хотела запомнить место, чтобы вернуться сюда когда-нибудь – забрать то, что завещал ей погибший мужчина. Но ничего приметного рядом не было, да и провести ночь под открытым небом было боязно.

«Придётся вернуться. Там хотя бы не так холодно, – передёрнула плечами Ната. – И уйти отсюда мне хотелось бы навсегда. Раз и навсегда, чтобы уже не возвращаться». Она постояла ещё немного на ветру и снова начала спуск в разрушенный тоннель.

Ночь показалась ей бесконечной. Чудились какие-то голоса, шумы. В абсолютной темноте перед глазами мелькали светящиеся точки. Она с силой зажмуривалась, закрывала лицо руками – быстрый хоровод точек только усиливал своё движение. Ей снились кошмары, её мучили страхи, всё её тело болело, а душа испытывала все страдания прошедшего дня.

«Потерять друга, не успев его приобрести, – бормотала она одну и ту же фразу. – Я даже не успела спросить, кто он, как его имя. Неужели какой-то талисман и бредовые записи, которые никто не понимает, так были важны для него? О, как я не хочу этого талисмана… этих бумаг… Видно, это как-то связано со мной, как с принцессой… Но я не хочу больше быть принцессой! Я умерла, меня нет. Неужели мне не позволено прожить жизнь безликой Натой? Неужели необходимо действительно умереть, чтобы разорвать связь с прошлой жизнью? Может, просто выбраться отсюда и уйти, куда глаза глядят? Да, так и сделаю».

Но в следующее мгновение совесть обжигала её горячим раскаянием.

«Он так страдал, так мучился… Он заставлял себя не умирать, пока не передаст мне то, что обязан был передать. И это не просто долг исполнителя, это что-то неизмеримо более высокое. Я просто не смею обмануть его, даже мёртвого… Я найду талисман. Я найду тетрадь с записями. Я постараюсь понять заложенный в них смысл. А если не пойму, так хотя бы просто перепишу – кто знает, может там действительно знания невероятной силы?»

Утром Ната проснулась от сильного озноба. Серый свет пробивался сквозь дыры разрушенного тоннеля, но она не стала дожидаться солнца, да и не дождалась бы – как выяснилось, на улице моросил дождик. Сотрясаемая лихорадочной дрожью, чувствуя холод во всём теле и жар в голове, Ната заставила себя выполнить то, к чему мысленно готовилась всю ночь. Она, стиснув зубы, чтобы не стонать и не дать волю сковывающему её страху, откопала мёртвого своего спасителя, уже успевшего закоченеть. Перекатила его на более светлое место и стала методически проверять у него все карманы и места, где можно было хоть что-то спрятать.

То, что он называл талисманом, оказалось у него во внутреннем кармане куртки. Это была довольно тяжёлая штуковина, Ната лишь мельком глянула в развёрнутую ткань, убедившись, что именно об этом шла речь. Посередине металлического с золотыми насечками предмета было довольно большое углубление от отсутствующего камня. Мелькнула россыпь бликов от более мелких драгоценных камней и многочисленные изгибы то ли букв, то ли замысловатого рисунка – некогда было рассматривать. И Ната, завернув талисман в ту же тряпку, сунула его в свой внутренний карман.

Теперь тетрадь – её она обнаружила под рубашкой, на груди, в кожаном чехле, пристёгнутом к телу ремнями. Ната долго провозилась с застёжками, но всё же справилась, и тетрадь, вынутую из окровавленного чехла, частично тоже подмоченную, она сунула себе на живот, прижав широким и плотным поясом от брюк. Проверив все остальные карманы, она отыскала некоторую сумму денег, переложила это всё к себе. Ни документов, ни каких-либо других записей она не нашла.

Ещё Ната заставила себя, уже совсем теряя силы, перетащить тело мужчины поглубже в необвалившуюся часть тоннеля и засыпать его землёй из рыхлых куч, наваленных теперь повсюду. И только после этого она доползла до своей вчерашней «баррикады» и выползла наружу.

Она помнила, что долго брела под мелким холодным дождём, не выбирая никакого направления. Потом она заметила тропинку и пошла по ней. Потом ей встретились какие-то люди. Её тормошили, о чём-то расспрашивали. Но она только испуганно озиралась и прижимала руки к груди, проверяя сохранность талисмана и тетради. Она и хотела бы что-то сказать, но не могла – так сильно стиснулись у неё от холода и пережитого потрясения челюсти, что мышцы лица, видимо, свело судорогой. Она помотала головой, потёрла кулаками нижнюю часть щёк и чуть слышно пробормотала:

– П-п-помогите. Х-х-холодно.

И снова ухватилась руками за живот и грудь.

– Смотри-ка, понимает. – Засуетилась пожилая женщина, по виду крестьянка. – Значит, русская. А мы думали, кто такая? Откудова?

– Ладно, мать. Веди-ка её в хату, – довольно грубо скомандовал мужчина, вероятно, её муж. – Не помирать же ей на улице! Отогрей её, ишь, как зубы-то стучат. И вот ещё, лекарства там у меня чуток осталось, дай уж что ли.

Он, сожалея о «лекарстве», махнул рукой и пошёл дальше по своим делам, а женщина подхватила Нату под руки и, охая, потащила её к видневшимся вдалеке домишкам.

Наталья, как она назвалась этим простым русским людям, проболела долго. И без того худенькая, она стала тощей, как былинка. Хозяева бедного домишки были неразговорчивы, но добры душой. Старушка переодела жиличку в своё тряпьё, далеко не новое, но добротное. Одежду больной она выстирала, высушила и положила стопочкой в ящике, называемом тумбочкой. Там же лежали «ценности», за которые Наталья цеплялась до последнего, пока не уснула, разогретая выпитой водкой и укутанная одеялами. Хозяева даже не поинтересовались, что лежит завёрнутым в тряпку в нагрудном кармане её куртки и тем более не открывали исписанную непонятными буквами тетрадь. Деньги, не пересчитывая, они тоже сложили в тумбочку – им и в голову не приходило поживиться чужим добром. А куском хлеба с сироткой, как они окрестили между собой больную девчушку, они и так всегда поделятся. А как же иначе? На том и земля держится.