Наталья, выздоравливая, стала понемногу с ними разговаривать. Помогала, чем могла, по дому. И даже деньги уговорила бабу Зою брать из своей тумбочки, не за какие-то услуги – упаси Боже! – а просто так, в качестве вклада в общее хозяйство. А как-то вечером, когда дед Захар ворчал, что опять беженцев караван прибыл, что и так полиция на них, приезжих, косо смотрит, особенно после того взрыва, Наталья спросила:

– Какого взрыва?

– Да дом-то, слыхала, в городе взорвали?

– Нет. А когда? – А у самой аж сердце зашлось, как у перетрусившего зайца.

– Давно уж. Разорвало, будто пороховой завод взлетел.

– И что – все погибли?

– А то.

– А может кто спасся?

– Чтой-то ты, Наталья, сегодня больно разговорчива. Интересно?

– Да нет. – Пожала она плечами и потупила глаза.

Дед Захар долго возился с выпиленной и теперь подгоняемой под нужный размер деталью для новой табуретки. А потом неожиданно продолжил разговор:

– Кто там был и сколько их – неизвестно. Говорят, иностранцы.

Наталья вскинула глаза, но промолчала. Дед Захар, видно, почувствовал немой вопрос.

– Кто говорит – немцы, кто – хранцузы. И сколько же их, всяких разных, в Харбин понаехало!

Он вздохнул и укоризненно покачал головой, видно, вспомнив о новоприбывшем караване беженцев. А Наталья так впервые услышала и поняла, где же на самом деле она находится.

К весне Наташа совсем оправилась. Повеселела, слегка округлилась формами. Уже не смотрелась измождённой и больной – молодость брала своё.

Сухощавость очень была к лицу ей – высокая, быстрая, приветливая. Хваталась за любую работу, правда выполняла всё как-то неумело, с оглядкой на бабу Зою – всё ждала каких-то указаний, даже выполняя что-то элементарное. Но ведь старалась – и старики были довольны ею, относились к ней по-отечески и приберегали её силы для летней страды. Даже делянку дорогих здесь сельхозугодий застолбили себе вдвое большую, чем в прошлом году, и теперь уже не жалели, что появился у них лишний рот – ведь дополнительная пара работящих рук способна не только прокормить небольшую семью, но и заметно увеличить достаток, ведь и спрос, и цены на продукты питания только росли и росли.

Уже два раза дед Захар брал её с собою в Харбин на базар. Они нагружали тачку, взятую напрокат у соседа, немудрёной продукцией, заготовленной дедом за зиму (в основном табуретки и самые разнообразные детские стульчики), и пешком шли в город. Там Наталья продавала «мебель», а дед Захар закупал провианта. Управившись со всеми делами иногда даже до обеда, они пили чай со свежими булками в местной чайхане и отправлялись в обратный путь.

На этот раз торговля шла хуже обычного. День был пасмурный, ветреный, «мебель» приходилось постоянно чем-то прикрывать от дождя, чтобы не попортить. А оттого и немногочисленные покупатели чаще всего проходили мимо.

Вдруг рядом с Натальей и дедом Захаром остановился какой-то военный. Сапоги его были начищены до блеска, из-под длинного плаща выглядывала добротная одежда. Ната почувствовала долгий и пристальный взгляд на себе, опустила глаза ещё ниже и медленно отвернулась от этого назойливого взгляда.

– Тебе что, мил человек? – Засуетился дед Захар, откидывая заскорузлый брезент, прикрывающий тачку с содержимым. – Наталья, товар-то покажи.

– Сейчас, деда. – Кивнула Ната и нехотя встала с табуретки, пододвинув её к неподвижно стоящему военному.

Он прикоснулся к её плечу и, пытаясь заглянуть ей в лицо, прошептал:

– Анастасия Николаевна?

Она вздрогнула и непроизвольно вскинула на него испуганный взгляд. Потом, замешкавшись, снова упёрла глаза в землю и затеребила дрожащими руками концы платка, закрывающего голову и плечи. Изменившимся голосом проговорила:

– Вы меня с кем-то путаете.

– Может быть. Но отчего ж вы так испугались?

– М-м-м… Вовсе и нет.

Она поборола в себе этот мерзкий страх, способный выдать её и разрушить так счастливо сложившееся вокруг неё в последние месяцы спокойствие, опустила руки и подняла на мужчину своё лицо. Он бесцеремонно оглядел её с головы до ног, а потом с ног до головы. При этом она больше даже не шелохнулась и не отвела, как ей казалось, равнодушного взгляда от этого свалившегося неизвестно откуда назойливого военного.

Но военному этот её взгляд показался не таким, каким представляла себе его Ната. Наоборот, эта её гордая осанка, это мастерски сыгранное спокойствие и равнодушие ещё больше заинтриговали его. Это было не просто равнодушие – царственное равнодушие к человеку, на много ниже её стоящему на ступеньках власти. Именно так он и расценил этот её взгляд, в свою очередь сам отвёл глаза и прокашлялся:

– Извините. Прошу Вас, извините.

Она, теперь уже и в самом деле спокойно и равнодушно, передёрнула плечами и обратилась к деду Захару:

– Да не купит он у нас ничего, деда. Только время Вы с ним теряете.

– Тс… – сердито прицыкнул не неё дед.

Но военный улыбнулся и заговорил теперь только с ним одним:

– Хорошие стулья, крепкие. Так почём отдаёте?

Дед кинулся расхваливать товар, доставал стулья, расставлял прямо по лужам и пытался своей услужливостью сгладить грубость «внучки».

– Я покупаю у Вас всё, – перебил его военный.

– Всё? – Не поверил своим ушам дед.

– Да, всё. Вон там мой денщик – видите, у машины? Помогите мне свезти всё туда. А деньги – вот, получите всё прямо сейчас.

Он достал пачку денег и вытащил оттуда несколько крупных купюр.

– Но… здесь слишком много. Я сейчас, сбегаю разменяю.

Военный остановил рукой уже развернувшегося бежать деда и улыбнулся:

– Не надо.

– Но…

– Не надо, я сказал. А лучше скажите-ка мне, дедушка, – слово «дедушка» он произнёс с иронией и, отойдя ещё немного вместе с ним и с «мебелью» от Натальи, склонился к самому его уху. – Кто она на самом деле?

– Кто? – Будто бы не понял дед. – Наталья-то?

– Да, да, Наталья. Ведь она тебе не внучка?

– Внучка, вот те крест. – Перепугался старый Захар, вообразив, что бравый вояка хочет позабавиться с его работницей, с таким трудом поставленной на ноги. – Я вам её в обиду не дам.

И даже всхлипнул.

– Ну что ты? Разве я похож на подлеца? – Сдвинул брови мужчина. – Понимаешь, понравилась она мне. Тихая, скромная, красивая. Да я её и сам пальцем не трону. Честное слово, и в мыслях нет ничего худого. Кстати, а ещё у тебя есть стулья?

– Есть. – Опешил старик, но в душе обрадовался. Ездить на базар теперь некогда, надо в поле выходить. А то, что заготовлено за зиму, ещё не продано – как бы в сарае не испортилось.

– Так я приеду, куплю.

– Правда?

– Конечно, мы как раз своё хозяйство расширяем. Адрес диктуй. В следующие выходные и подъеду. Но только уж теперь со скидочкой. Договорились?

Дед Захар отбросил всякие сомнения, продиктовал свой адрес, ещё и объяснил, как лучше на машине подъехать, и, довольный, отправился налегке, с пустой тачкой, к терпеливо дожидавшейся его Наталье.

Жизнь Наты переменилась. И планы относительно неё деда Захара – тоже. Николай Георгиевич, как звали офицера Белой армии, расквартированной временно в Харбине, оказался настоящим джентльменом. Он часто навещал бедный домишко в переполненном всяким сбродом сельском посёлке в пяти километрах от западной окраины города. Приезжал на машине, с денщиком, а иногда ещё и с одним-двумя солдатами. Не брезговал скромным угощением. Всегда выпивал чашку чаю и уважительно беседовал со стариками, пока их внучка не разольёт чай и, наскоро выпив свою порцию, не уйдёт в соседнюю горенку.

– Ну, пора. – После такого ритуала всегда откланивался Николай Георгиевич и вставал. – Служба.

Отведя старика в сторонку, всегда оставлял ему приличную сумму денег и тихо напоминал:

– Чтобы Наталья ни в чём не нуждалась. Одежда, обувь, еда… И никаких работ в поле. Понятно?

– Как не понять? Мы люди понятливые. Ни в чём ей нужды не будет.