Он схватился за телефон, намереваясь немедленно соединиться с Валерой, и понял, что придётся снова набирать две пятёрки, а этого почему-то делать уже не хотелось.

«И всё-то они про всех знают… кто, с кем, когда… почему…»

Увидел отдёрнутые шторы и вспомнил, что Валера велел их не трогать. Конспирация… Звонить Валерке расхотелось окончательно – всё равно на ночь глядя не позволит покинуть квартиру. Ну и пусть себе не позволяет! А он и разрешения спрашивать не будет!

Подхватив портфель, Саша решительно направился к балкону, раздвинул шторы и открыл одну за другой ручки двери. С улицы пахнуло холодом. Саша застегнулся на все пуговицы и вышел наружу.

Чтобы дверь не оставлять открытой, пришлось плотно прижать её с помощью всё той же шторы, свёрнутой с уголка в несколько слоёв. Это удалось лишь с четвёртой попытки. Недовольно бормоча, Саша наконец удовлетворённо потолкал закрытую и больше не открывающуюся от толчков дверь в квартиру и выпрямился. Прямо рядом с собой он увидел чью-то голову, высовывающуюся через перегородку, отделяющую его балкон от соседнего.

– Здрасьте. – Непроизвольно кивнул он нежданному наблюдателю.

– Здрасьте, – ответила голова скрипучим голосом.

– А я тут… – Саша огляделся и понял, в каком дурацком положении он находится. Одетый по-уличному, с портфелем под мышкой, на запертом снаружи балконе. Да ещё то ли на третьем, то ли на четвёртом этаже.

– А теперь скажи, долго это будет продолжаться? – Голос принадлежал деду, до сих пор высовывающемуся с соседнего балкона.

– Что? – Не понял Саша.

– На той неделе чего буянил всю ночь? А? И не откликался!

– Простите, больше не буду. – Решил взять на себя чужой грех Саша, лишь бы дед не уходил и помог ему сбежать.

– А на поза той?

– В последний раз, честное слово.

– Ладно, это я так. Я что – я ничего, но только не по-людски это как-то. Не по-соседски.

– Ага, – заранее со всем согласился Саша.

– Веришь ли, в первый раз тебя вижу.

«Я тоже», – хотел сказать Саша, но предусмотрительно промолчал. А сосед продолжил:

– А уж не первый год здесь живём. Ты что редко появляешься? Командировки или как?

– Да по-разному, дедушка. Вы знаете, у меня проблема.

– У всех, сынок, проблемы. Тебя как зовут?

– Саша. Я ключ потерял.

– А меня дядя Витя. И что?

– Что, что?

– Ну что, что ключ потерял? Другой сде…

– Так дверь захлопнулась! Выйти не могу. Ключ-то запасной есть, у родителей. Мне бы выбраться как-то… а, дядь Витя?

– Махай сюда, – сообразил дед. – Выпущу. Только гляди, аккуратно. Погодь, верёвку принесу.

– Не надо! Вы портфель подержите.

Саша дрогнувшей рукой передал незнакомому деду портфель с немыслимо дорогим ему содержимым, а потом ловко, цепляясь за решётку, разгораживающую балконы и лишь с прислонённой к ней тонкой перегородкой, перебрался на территорию соседа. Он даже не успел сообразить, что надо бояться высоты четвёртого этажа, так страшила его мысль не увидеть больше свой портфель с бумагами и с отпечатками лежавшей рядом с ними в сундуке старухи старинной вещицы.

– На… на… – Сунул портфель в торопливо протянутые Сашины руки дед. – Будто миллион дал подержать…

– Документы, – смутившись, ответил Александр, – очень важные.

– А!

Дедок, неожиданно оказавшийся маленьким и щупленьким, уже не слушал его и ковылял по комнате.

– Дверь-то за собой прикрой! Не май месяц! – ворчливо прокричал с хрипотцой, а после того, как Саша закрыл балкон на все три задвижки, оглянулся и с улыбкой подмигнул. – Может, за знакомство? А? По маленькой.

– Не, дядь Витя, потом. Бежать надо.

– Всё-то вам бежать надо… всё-то суетиться… куда? Зачем? Вот так, в суете, и не заметишь, как жизнь-то… пш-ш-ш… и прошла.

Саша шёл вслед за брюзжащим хозяином, громкими вздохами как бы поддакивая грустным раздумьям одинокого скучающего старика. У самого выхода из квартиры дед ещё раз с надеждой поднял взгляд на парня, которого видел первый раз в жизни:

– А, может, задержишься чуток? Поговорим…

– Извините. – Саше искренне было жаль так быстро покидать доверчивого дедка, на самом деле оказавшего ему неоценимую услугу. – Правда, бежать надо.

– Ну, беги, – вздохнул дед и распахнул дверь в подъезд.

– До свидания, дядя Витя.

– Хм!

– И большое вам спасибо.

Вместо ответа на весь подъезд раздался грохот с силой захлопываемой в дребезжащий косяк двери.

Поселилась Ната в отдельно стоящем флигеле небольшого, но роскошно обставленного особняка, где жил Николай Георгиевич. В самом особняке Ната жить категорически отказалась, наивно полагая, что отдельное жильё обеспечит ей какую-то самостоятельность и независимость. Хитрый полковник подыграл ей в этом и действительно создал для неё иллюзию её независимого существования, лишь в целях безопасности ограниченного строгим регламентом.

Он действительно сдержал своё слово и ни разу не попытался овладеть ею физически, хотя – Ната чувствовала это – иногда это давалось ему с трудом. Юная девушка, она думала, что вспыхивающее иногда у него страстное желание близости объясняется любовью. Его к ней. Он ведь говорил, что любит, даже предлагал жениться. Ната отнюдь не была против свадьбы, но не с тем же, кто ей совершенно не нравится? А тем, что к Николаю Георгиевичу она испытывала всё возрастающее со временем отвращение, она и вовсе поставила непреодолимую преграду между ними.

«Не потому я отказываю ему, что он человек не моего круга, – рассуждала она сама с собой, – наоборот, такое замужество навсегда вывело бы меня из особ царского происхождения и обезопасило бы меня хотя бы тем, что ни в одной стране мира я не могла бы ни на что претендовать. А тем более – в России. Узнай там, что я всё ещё жива, и вновь начнётся охота за мной по исполнению смертного приговора. Да лучше уж я выйду замуж за какого-нибудь слугу, только бы он не знал…»

Она с неприятным чувством вспоминала тяжёлый разговор, с которым приступил к ней Николай Георгиевич где-то через неделю после того, как он забрал её из бедной деревеньки. Конечно же, никуда он из Харбина переезжать ни в ближайшее время, ни в перспективе не собирался. И даже полка у бывшего полковника царской армии не было. Да и полковником, собственно, он стал только здесь, в изгнании, уж неизвестно какими правдами или неправдами выхлопотав себе бумаги в агонизирующей Белой армии. Ложь, обман, туманные надежды, зиждущиеся на каких-то тёмных махинациях и интригах, так и витали в особняке, претендующем называться роскошным, но не могущим являться таковым из-за общей суеты и нечистоплотности всего происходящего в нём.

Так вот, Николай Георгиевич явился тогда поздно вечером к ней с визитом и с важным, как он выразился, разговором. Он выпроводил из флигеля обеих служанок, приставленных к Нате, и горничную, всегда ночевавшую в смежной комнате с нею.

– Зачем Вы их отпустили? – чуть испугавшись, спросила Ната.

– Я бы не хотел, чтобы кто-то был между нами сегодня, – тихо, с придыханием произнёс полковник и взял её за руку.

Она хотела выдернуть руку, но он продолжил, лишь крепче сжав её запястье:

– Вы не хотите носить моего кольца…

– Мы ведь, кажется, уже закончили этот разговор.

– Да-да, замуж за меня вы не пойдёте. Но в таком случае примите от меня другой подарок. – Он достал из кармана приготовленную коробочку и ловко открыл её одной рукой. – Этот перстень… это просто знак моей любви к Вам. Разрешите, я надену…

– Нет, я не приму этого.

– Умоляю…

– Хорошо.

Она взяла свободной рукой коробочку, захлопнула её и поставила на столик.

– Всё?

– Да. – Он склонил голову и припал губами к её руке. И вдруг зашептал, приходя в невероятное возбуждение. – Ната… Ната… Ната… Анастасия…

Она опять попыталась выдернуть руку, но он уже, казалось, не владел собою. Он осыпал поцелуями её руку, поднимаясь всё выше и выше, что-то бормотал, дрожал всем телом, наконец попытался поцеловать её в губы. Его горячее дыхание с парами алкоголя вызвало у Наты такое отвращение, что, вероятно, сила этого отвращения отрезвила задыхающегося от похоти самца. Он ослабил хватку и поднял на неё мутный взгляд.