– Подите прочь, – произнесла Ната тихо, но так, что полковник не смог не повиноваться.

Руки его упали, а сам он бухнулся на колени и, всё ещё продолжая дрожать от возбуждения, поцеловал сначала одну её ногу в туфельке, затем другую:

– Простите, Анастасия Николаевна.

Она встала и отошла на шаг назад:

– Рассказывайте.

– Что?

– Всё, что знаете.

– Но я… – Он, продолжая стоять на коленях, поднял на неё глаза и быстро заговорил. – Я всегда был в Вас влюблён… да, да, всегда, ещё когда служил в полку Вашего имени. Вы тогда были совсем крошкой, а я, молодой офицер…

– Я не понимаю, о чём Вы говорите.

– Да-да, я постараюсь… 148-й пехотный Каспийский Великой княжны Анастасии Николаевны полк… мы обожали чудесную девочку, нашего патрона… портрет маленькой княжны был у каждого офицера, мы присягали… Но когда я впервые увидел Вас… В Санкт-Петербурге, на смотре войск перед отправкой на фронт. Великая княжна Анастасия принимала парад рядом с отцом-самодержцем. Вы не помните меня? Да-да, конечно… столько лиц, столько восторженных влюблённых взглядов… Я рапортовал лично Вам, Вы были прекрасны… Потом война, Манчжурия… революция… Я не вернулся в Россию… Россия погибла… Я люблю Вас, Анастасия Николаевна!

Ната прошлась в задумчивости по комнате туда, сюда:

– Встаньте, Николай Георгиевич.

Он встал и, не смея больше прикоснуться к ней, стоял с виноватым видом.

– Давайте с Вами договоримся раз и навсегда.

– Слушаю Вас, Анастасия Николаевна.

– Я не знаю никакой Анастасии Николаевны и я вообще не понимаю, о чём Вы сейчас только что говорили. Какой полк? Какой парад? Вы меня с кем-то путаете. Я уже говорили Вам, и не раз. Меня зовут Наталья, я сирота и не помню своих родителей. Да, когда-то я жила в богатом доме и получила неплохое образование, но потом, как и многие, оказалась заброшенной сюда и прозябаю в бедности. Если Вам угодно, я сейчас же вернусь к своим родственникам, откуда Вы меня забрали. – На его порыв что-то ответить она подняла руку, дав понять, что не закончила разговора. – Итак, прошу Вас больше никогда не называть меня чужим именем.

– Хорошо.

– И не напоминать мне о Вашей любви и надежде на взаимность. Вы ведь обещали.

– Хорошо, хорошо… Наташа, – с трудом выдавил из себя полковник.

– И вообще, хватит держать меня в заточении. Этим мы только разжигаем нездоровое любопытство окружающих. С завтрашнего дня я намерена выходить в город. Со служанкой или с горничной, мне всё равно. Могу и с Вашим денщиком.

– Но, может…

– Нет. Поверьте, злоупотреблять я не буду. И даже оплачу те услуги, которые Вы мне предоставили.

– О, нет… Наташа. Оставьте хоть эту малость – будьте моей гостьей.

– Ладно, – подумав, ответила Ната. – Но свой подарок заберите. И больше не утруждайте себя чем-либо, кроме предоставления крова.

Она протянула ему коробочку с перстнем, которого даже не видела. И Николай Георгиевич послушно забрал дорогой подарок. И послушно покинул её, пожелав доброй ночи, хотя, идя сегодня сюда, непременно положил сделать её своей любовницей. А вот поди ж ты – не посмел перечить её тихому голосу, её взгляду, её воле, осязаемо парившей над его мелкой душонкой. Рядом с ней он почувствовал себя ничтожеством. Он ненавидел, презирал себя за это рабское чувство.

«Она – обычная девка», – пытался он повторить слова, с которыми самоуверенно входил в этот флигель.

«Нет, нет, нет», – противилось его нутро, парализованное страхом от осознания подлости того поступка, который он позволил себе лишь в мыслях о ней.

«Я не смог… не посмел…» – и маленький сгусток чёрной злобы зародился в нём, шевелясь и разрастаясь в нём каждый раз, как он вспоминал о своём унижении. Нет, конечно же, он не любил её. Просто ему очень хотелось повыгодней воспользоваться тем случаем, который свёл его с этой необыкновенной девушкой.

«Всё равно она будет моей», – упрямо твердил он себе, вкладывая в эти слова ведомый лишь ему потаённый смысл. И продолжал относиться к ней подчёркнуто вежливо, не забывая время от времени хотя бы ненароком напоминать ей о своей необъятной любви.

А Ната вздохнула наконец свободно и со свойственной лишь очень молодым людям беззаботностью окунулась в обыденные проблемы жизни обыкновенного (но при этом хорошо обеспеченного, чего Ната ещё в полной мере не смогла пока оценить) человека. Она с удовольствием заказывала в ателье скромные (опять же, по её меркам) наряды, вникала в составление меню, покупала и читала газеты, книги.

Её жизнь обходилась очень недёшево для содержавшего её Николая Георгиевича, но она не вникала в такие пустяки. По своей молодости и неопытности она не подозревала о тяжёлых чёрных мыслях, копошащихся в душе белого полковника. И даже не предполагала, что предложенное якобы от чистого сердца «гостеприимство» Николай Георгиевич вскоре предполагает окупить сторицей.

Она жила, не задумываясь ни о чём. А все окружающие Николая Георгиевича люди – офицеры штаба, располагавшегося в его же особняке, солдаты, денщики, слуги – все считали молоденькую, смазливую и расшвыривающую деньги направо и налево Наталью Захаровну его любовницей. Все знали, что в России у Николая Георгиевича остались жена и дети, что кроме транжирки-любовницы он слишком часто привозит в дом ещё и местных путан, но роптать вслух не смели. Недовольство меркло перед грандиозными планами самоуверенного полковника без полка, и всё текло так, как диктовал он. А раздражение, злоба, недоверие друг к другу стали теперь обычными, сопровождающими жизнь каждого атрибутами.

У Наты появилась масса свободного времени. Служанки и горничные не смели являться к ней в комнату без зова, а Николай Георгиевич заходил лишь по вечерам. Вдвоём они пили чай, беседовали, иногда Ната спрашивала его о том, что она не поняла из прочитанного в газетах. Николай Георгиевич объяснял, как мог, а потом, пожелав спокойной ночи, удалялся.

Ни разу он больше не посмел перед ней выказать свою страсть. В некоторые дни Николай Георгиевич был раздражён и еле сдерживал пытавшийся вырваться наружу гнев. Но Ната и тут понимала его превратно – она приписывала всё любовному огню в его сердце. И в такие дни сокращала его визиты до минимума – к взаимному удовольствию обоих.

В свободные же дневные часы Ната погружалась в изучение доставшихся ей турецких реликвий. Исписанную мелким почерком тетрадь на непонятном языке она редко поначалу брала в руки. Лишь взглянет на неё, вынутую из красивой шкатулки, перелистнёт несколько страниц, каждый раз удивляясь странному сочетанию знакомых и незнакомых букв, рассмотрит, сдвинув брови, высохшие и уже побледневшие пятна крови своего таинственного спасителя и положит на место. А драгоценный талисман, вынутый из той же шкатулки и обёрнутый нежной шелковой тканью, она обычно рассматривала очень долго.

Да, вещица представляла из себя действительно необычное произведение искусства. Исполненный с истинно восточной роскошью, талисман был чудом ювелирного искусства. Тончайший золотой узор, покрывающий свободные поля, то ли крест, то ли знак в виде русской буквы «Т» в мелких бриллиантах. Внизу – два скрещенных кривых ятагана в пространстве тонкого, почти замыкающего круг полумесяца. Маленький рельеф церкви, в полумесяце же, над ятаганами – София Константинопольская, это несомненно. Тем более погибший ее спаситель чётко обозначил, что талисман именно турецкий. А ещё – зернь, мельчайшие золотые шарики, обрамляющие миниатюрные гладкие звёздочки и полумесяцы. Эти символы рассыпаны вокруг всего слегка вытянутого вверх овала талисмана. Невероятно, ведь секрет зерни, как считается, был утерян ещё до прихода новой эры с гибелью этрусков. А тут… Ната боялась даже дышать на принадлежащее ей сокровище.

А ещё здесь была зашифрована тайна. Да-да, об этом говорил человек, спасший её от гибели. Три крупных драгоценных камня с одной стороны и три – с другой от ровного углубления, где ещё совсем недавно находился какой-то огромный камень. Ната проводила кончиком пальца по отшлифованному донышку глубокого паза и каждый раз вспоминала «друга», так и не успевшего даже сказать своё имя.