«Это плата за моё спасение», – беззвучно произносила она, чуть шевеля губами. И имела ввиду не только отсутствующий алмаз, но и ужасную смерть своего спасителя.

Ната пыталась восстановить в памяти последнюю предсмертную речь красавца-турка, но в словах ей это не удавалось. Зато образ того, что хотел передать он ей, всплывал зримой колышущейся тенью. Тайна… Тайна, которую надо во что бы то ни было разгадать. Какое-то древнее предание. Русская девочка царской крови… Тайна откроется русским. Но почему? Неизвестно. Записки старого янычара могут пролить свет на тайну… но никто, даже сами турки, не понимали того, что переписывали из поколения в поколение. Может, русские… царской крови… тайна откроется… таково предание…

Голова шла кругом от близости и от непостижимости того, что она держала в руках. Перед взором Наты проносились картины когда-то увиденного или услышанного в дворцовой и околодворцовой жизни её так резко оборвавшегося детства. То, что она когда-то не поняла или то, на что просто не обратила внимания, о чём шептались иногда papa и mama, о чём бормотал сквозь косматую бороду старец Григорий с безумно вращающимися глазами.

И опять же – не слова, не действия старших всплывали в памяти. Образ. Образ некой неразгаданной тайны. Каким-то образом связанной с Семьёй, с историей России, с историей всего мира. Почему Россия, такая огромная и богатая, всегда отстаёт от общего движения прогресса? Почему Россия, где мирно уживаются сотни народов, вечно бывает втянута в какие-то грязные конфликты, смуты и никому не нужные войны? Почему после всех этих войн больше всех страдает именно Россия, неся самые большие человеческие и материальные потери, а многие страны частенько оказываются лишь в прибыли? Почему?!

Почему дружелюбный, трудолюбивый и бесконечно терпеливый русский народ слывёт в мире агрессором и злодеем? Это же совершеннейшая неправда! Ната, в жилах которой было намешано много разной крови и родственниками которой являлись практически все монархи Западной Европы, с болью ощущала несправедливость, витающую где-то рядом и тоже связанную с неразгаданной тайной.

Она, не смотря на то, что собственно русской крови в ней осталась едва ли десятая, а может даже и сотая доля, считала себя русской. Да она и была русской, всей душой страдая и за Россию, и за русский народ. И что самое любопытное – в образе русского народа Ната воспринимала всех людей, населяющих Россию. Для неё – все были родные и русские, несмотря на внешние, языковые или религиозные различия.

И даже личную трагедию Семьи, ссылку, чудом пережитый расстрел, попытки её уничтожения со стороны новой Советской власти она отделяла от понятия «русский». То, что сделали со страной, с большой семьёй Романовых было сделано какой-то чуждой, враждебной силой. Ната чувствовала это, но объяснить не могла. Только что-то чужое и глубоко враждебное могло отбросить становившуюся небывало сильной экономически и политически Россию начала XX века в эту новую жуткую смуту, уничтожившую все достижения предыдущих поколений.

Ещё один непонятный и назойливо возникающий образ – пра-пра-прадед Павел I. Ну почему призрак этого ненормального, полусумасшедшего горе-царя, ничем не ознаменовавшего своё короткое правление кроме того, что прослыл ненормальным, так беспокоил её? Павел I, о котором даже учителя ничего старались не говорить ей и сёстрам, да наверное они и сами не знали-то толком ничего, ведь в любом учебнике на это выделено от силы одна-две страницы. Но вот в Семье запретная тема об убитом в результате заговора пра-пра-прадеде юных принцесс всё-таки нет-нет да и всплывала.

Нет, детям старались ничего не говорить о кровавом и неприглядном конце предка, но отдельные фразы, слова, взгляды, ореол мученика, огульно оговорённого и брошенного в забвение, тревожил какие-то потаённые закутки генетической памяти.

Сын Екатерины Великой, он успел-таки изменить закон о престолонаследии. После него, Павла I, ни одна женщина не вступала на русский престол. И лишь рождение долгожданного братика, Алексея, спасало Романовых от династического кризиса. Что, правда, не помешало краху самой династии и гибели всей империи.

Павел, Павел, Павел…

Как-то Ната сидела одна и задумчиво перелистывала пожелтевшие, сшитые простой суровой ниткой тетрадные листы с мелкими аккуратными буквами, не складывающимися хоть в какие-то мало-мальски знакомые слова из нескольких иностранных языков, которыми она владела. И вдруг буквы заплясали перед её глазами – на одной из страниц она увидела слишком часто повторяющееся слово, после которого стояла то просто палочка, а то явная римская цифра I: Пauel I – т. е. Пауел I. А с учётом того, что буква «u» очень похожа на латинскую «v», а в некоторых местах даже и написана, как «v», то Пauel превращается в Пavel – т. е. в Навел. И тут ей стало ещё жарче, кровь бросилась в лицо – никакой это не Навел, это Павел. Павел I, её пра-пра-прадед, именно о нём написано на этих страничках. И первая буква в его имени написана по-русски! Да, странная смесь тюркских, латинских и славянских букв.

Вот ещё одно часто повторяющееся слово: wлло. Причём, как правило, в сочетании wлло-акверъ или wлло-перvоgiгерь. Ната вспомнила, что в русском языке ещё совсем недавно буква «w» читалась как «о». Значит получается, что часто встречающееся слово – олло, причём в сочетании олло-акверъ – это практически то же, что произнёс перед смертью её спаситель-турок: Аллах Акбар. Бог. Аллах. Что-то вроде: слава Аллаху.

Ната попыталась читать слова, написанные странной смесью букв из разных языков, и отыскать в них смысл. Смысл большинства слов, складываясь из сочетания звуков, написанных, вероятно, турецкими буквами, отыскивался по-русски!

«Русский царь Павел I посетил тайно Константинополь в … году».

– В каком же это году? – шептали дрожащие губы Наты. – Написано по-старославянски, буквами с титлами. Ладно, это я потом разберусь, сейчас мне эти цифры не вспомнить.

«Русский царь Павел I встречался с начальником турецкой гвардии (первым из янычар)… тайные переговоры с султаном о вечном мире… о войне с неверными… о походе на Индию… о союзе с тартарами, казаками, мамелюками… о спасении сокровищ из Великих пирамид…»

– Сумасшедший… сумасшедший… совсем сумасшедший…

Дрожь колотила теперь всё тело бедной девушки. Ната с ужасом откинула от себя тетрадь и бросилась ничком на кровать. Хлынувшие потоки слёз перешли в ровный плач, а потом в тихое всхлипывание. Негромкий стук в дверь отвлёк её от тяжёлых раздумий.

– Да! Это ты, Нина? – откликнулась, не вставая с постели Ната.

– Мадемуазель, Николай Георгиевич изволили пожаловать, – послышался из-за двери голос горничной.

– Проси.

Виталий Алексеевич равнодушно начал перебирать исписанные мелким почерком листки сначала из стопки «Ната-СС», потом «ПавелI». Равнодушие сменялось брезгливостью. С замирающим сердцем Саша пытался обратить внимание профессора на, как ему казалось, самые неожиданные и новые взгляды на известные вещи. Но Виталий Алексеевич, с самого начала отнёсшийся к записям на грязноватой от времени бумаге с предубеждением, только недовольно фыркал и всё больше поджимал губы.

Саша, переводивший места на немецком языке и пытавшийся, возможно, преждевременно, обосновать связь между всеми разобранными по темам листочкам, в конце концов смолк, предоставив своему преподавателю самому составить мнение о его находке.

– Никогда не читал подобной чуши. Какой сумбур… скопище нелепицы… Нет, я даже не хочу вникать в суть этих бессмысленных разглагольствований! Ты мне скажи, это как-то связано непосредственно с темой твоей диссертации?

– Н-нет. – От неожиданности Саша даже опешил.

– Так что ж мы время теряем? Или тебе заняться нечем?

– Виталий Алексеевич, но ведь не каждый день в руки попадают воспоминания людей, могущих пролить свет… ну вот хотя бы о расстреле царской семьи в восемнадцатом… или о Павле…