– А вот самодеятельности нам не надо, – довольно грубо оборвал Сашу профессор. – Работать надо, кропотливо изучать то, что наработали предыдущие поколения учёных. Понимаешь? А то… чего только не пишут ради дешёвых сенсаций. Писаки… Удивляюсь, как только бумага терпит.

– А бумага всё терпит. – Не желая входить в конфликт с преподавателем, но невольно показывая свою обиду, отреагировал Саша. – И Ленин у нас раньше гением был, а теперь – злодей. И Сталин – отец народов…

– Дерзишь? – Виталий Алексеевич снял очки и внимательно уставился своему ученику в глаза. Но вскоре сменил гнев на милость. – Однако… ведь ты прав, чёрт побери! К сожалению, бумага и в самом деле способна стерпеть многое. И даже слишком многое. Да мог ли я подумать когда-либо, что кто-то посмеет сказать что-то нелестное в адрес руководителя, например, партии? Или вдруг заявить мнение, противоположное общепринятому? А теперь и сам привык не верить тому, что пишут. Кругом ложь, пошлость, обман… нелитературная лексика, порнография… Куда катимся, а?

Саша прокашлялся и пожал плечами.

– Нет, нет, ты мне эти бумаги больше не показывай. И сам поменьше ройся в этих… как их… Интернетах… новые идеи, сенсационные открытия… Бесстыжие люди!!! Да тут десятилетиями бережно копишь знания, сверяешь труды классиков с трудами древнейших учёных, а открытия, бывает, и за всю жизнь не сделаешь! Рад мельчайшей новой подробности, вдруг, как бриллиант, засверкавшей на фоне всего того, что известно. А теперь что?! Лезут грязными лапами в историю все, кому не лень! Прочитали две книжки и считают себя знатоками! А уж скандальчик-то – только в путь! Всё готовы переворошить и наизнанку вывернуть! Ничего святого для них не существует!

Саша с тяжёлым чувством слушал отповедь рассердившегося профессора в адрес «невежд», смеющих иметь мнение, отличное от профессорского. Да почему ж Виталий Алексеевич не замечает, что противоречит сам себе, только что подтвердив ошибочность исторических взглядов на личности Ленина и Сталина? Получается, что право на ошибки имеют только современные историки, а, как он их называет, классики, и тем более учёные древности – безгрешны и ни в коей мере не подлежат ни малейшей критике? Их труды – это святое, так он только что выразился…

Виталий Алексеевич, заметив, что привлекает слишком много внимания среди посетителей кафе, стал говорить тише, а потом и вовсе замолк, снова надел очки и встал.

– Вот что, Александр. Мне не хотелось бы изменить своего мнения о тебе, как о достаточно талантливом и работоспособном аспиранте.

– Виталий Алексеевич…

– Сроку тебе – максимум две недели. Времени достаточно, если не будешь отвлекаться на чепуху. Список литературы у тебя есть, с первоисточниками тоже проблем нет – пожалуйста, электронные библиотеки. Прогресс!

Пока он говорил, его пальцы продолжали сдвигать разложенные на столе стопки с разными заглавиями. Увидев на листе написанное Сашей «Иерусалим», профессор чуть поднял брови и придвинул стопочку с этим названием к себе поближе. Переложил веером несколько листков, прежде лежащих друг на друге, прищурился, обегая взглядом написанное.

– Бред… какая глупость… – зашептали его губы. – Нет, ну даже здесь ничего святого… Ну что Иерусалим-то трогать? Сомневаться в подлинности того, что изложено в Библии?! Кстати, подобную чушь я уже где-то читал… давно-давно… кто же… Ах, да! Уважаемый человек, тоже профессор…

– Кто-то сомневался в том, что Иерусалим, описанный в Библии…

– Да, именно… Это была моя старая преподавательница. Она тогда чуть с кафедры не вылетела. Так чтобы остаться, ей пришлось большую статью с опровержением на саму себя напечатать.

– На саму себя? – Не понял Саша.

– Ну да, это была обычная практика в то время. Не напишешь – прощай! И не просто выбросят с работы с волчьим билетом… может что и похуже произойти.

– Так её мнение об Иерусалиме…

– Да, что-то вроде этой чуши… во всяком случае, мне так показалось. Потом она этой темой не занималась, и её карьера пошла в гору. Была известным учёным, академиком.

– Была?

– О… она уже тогда была немолодой. Хотя крепкая такая… не знаю, жива ли. Ну, уж во всяком случае, от дел-то, думаю, отошла.

– Виталий Алексеевич, пожалуйста, помогите мне её найти. – Саша, уже вставший вслед за преподавателем, сделал шаг к нему и даже в волнении приложил ладонь к ладони. – Мне это очень важно…

– Больно прыткий! – Рассмеялся старик, вспомнивший молодость. – Ничем не могу помочь, ей богу. Лет двадцать о ней ничего не слышал, где живёт, с кем, да и вообще… жива ли…

– Но ведь вы помните, как её звали?

– Безусловно. Елизавета Владимировна Терехова. Не знаю, чем тебе это может помочь…

– Спасибо! Спасибо, Виталий Алексеевич!

– Да уж не за что.

Профессор покинул своего аспиранта в настроении, несколько лучшем, чем был до этого, когда ему приходилось напрягать глаза и пробовать сориентироваться в непонятном тексте, написанном мелким шрифтом. А Саша, чуть только крупная фигура скрылась за дверью, выхватил мобильный телефон Валеры из кармана и нажал на заветные две пятёрки.

– Где вы находитесь? – Было первое, что услышал Саша по телефону.

– Как где? На квартире, – не моргнув глазом, соврал он. – Мне нужно узнать адрес одного человека.

– Говорите.

Назвав имя, отчество и фамилию престарелой преподавательницы своего руководителя, Саша в волнении стал ждать. Он приготовил ручку, лист бумаги, и ему показалось, что слишком уж долго они там, в ФСБ, отыскивают адрес одного-единственного человека. Он даже подумал, что о нём забыли, но через какое-то время трубка заговорила:

– Записывайте…

Он записал всё, что ему сказали, и вновь услышал вопрос:

– Вы всё ещё в Южном?

– Что?

– Я спрашиваю, вы никуда не выходили из квартиры?

– Нет.

– Хорошо. – И совсем тихо, уже перед тем, как аппарат отключился, Александр расслышал. – Связь, кажется, сбилась. Посмотри-ка там…

«Чёрт, тут, наверное, маячок, – догадался он. – Здесь телефон оставить или выбросить? Нет, так нельзя. Да и искать меня кинутся – зачем мне это? Придётся срочно на квартиру возвращаться».

Он нашёл свободное такси и поехал в микрорайон «Южный». Там, поплутав по дворам, он наконец отыскал нужный дом, попросил таксиста подождать, а сам бегом кинулся по лестнице вверх.

В отделённом от подъезда тамбуре на три квартиры Саша стал искать, куда бы спрятать телефонный аппарат, который уже сыграл свою роль. Не придумав ничего лучшего, он обернул аппарат сухой и довольно чистой половой тряпкой, лежавшей у той двери, за которой он должен был сейчас находиться, потом сунул получившийся свёрток в тумбочку к соседу дяде Вите, который тоже уже сыграл для него свою роль. В тумбочке внизу стояли пакетики с картошкой, а сверху – сложенный в несколько раз и втиснутый на полку самотканый половик. Свёрток с телефоном плотно вошёл между мягкими слоями толстой ткани, и теперь, даже если телефон зазвонит, из коридора не должно было быть слышно его трелей.

Дверцу тумбочки Саша прикрыл и вновь навесил, как и было до этого, на привинченные к потрескавшейся полировке скобы висячий замок, играющий роль надёжного запора, но на самом деле лишь обманывающем взгляд. Потому что от старости он уже, по-видимому, давно не закрывался, и были ли от него ключи – сомнительно. Во всяком случае, Саша остался доволен своей работой и поспешил обратно на улицу.

Скорее, скорее… Нужно успеть добраться на такси до автовокзала, пока не ушёл последний автобус на Москву. Престарелая преподавательница профессора Елизавета Владимировна, по предоставленным из ФСБ данным, проживала в Подмосковье. Ночью, конечно, к ней не сунешься, совесть не позволит. А вот с утра пораньше…

Подремать, пока не забрезжит рассвет, придётся в здании автовокзала.

Ната лишь по громкому дыханию догадалась, что полковник уже здесь. Толстые ковры заглушали не только шаги, но даже скрип сапог. Она перевернулась лицом к гостю и натянула на себя плед: