– Я никогда не называлась этим именем и всегда говорила, что Вы меня с кем-то путаете, – с трудом шевеля распухшим языком и подкашливая, произнесла Ната. – Но теперь, видно, пришла пора…

– Молчи… – с трудом сдерживая себя, чтобы снова не ударить её, прохрипел полковник. – Не пытайся обмануть меня – это больше невозможно. Настоящая Анастасия Николаевна обнаружилась совсем в другом месте.

– Где? – почему-то сам собой возник нелепый вопрос, и Ната тут же проговорила то, что её, в общем-то, не интересовало.

– В Германии. Вот… вот… уже неделю, как все газеты мира только и трещат о чудом спасшейся Анастасии. Анастасия не в себе… Анастасия больна… Многие сомневаются, не спешат с официальным признанием… но эксперты-психологи утверждают в один голос: это она, царская дочь, единственная выжившая из всей Семьи, она знает поимённо всех родственников, даже очень отдалённых, она знает то, что может знать только особа, всю жизнь прожившая принцессой, только вот… – Полковник лихорадочно раскрыл мятую газету, поводил пальцем по прыгающим перед глазами строчкам, не нашёл того, что искал, и отшвырнул газету в сторону. – А я узнал обо всём лишь сегодня. О-о-о…

– Только вот говорить она может на одном языке – немецком.

– Что? – Николай Георгиевич прервал скрежетание зубами. – Ты… знала?!

– О чём? О том, что отыскавшаяся Анастасия не знает, кроме немецкого, ни одного языка? Что, помня всё, она забыла русский? Что даже родинка у неё имеется вот здесь, как у меня? – Сообразила вдруг Ната, что выдававшая себя за Анастасию Марта (а никто иной не мог бы этого сделать) что-нибудь да придумала, чтобы соорудить себе родинку чуть ниже левого уха. И Ната показала на свою родинку.

Но мысли Николая Георгиевича текли в ином направлении:

– Ты читала… ты всё знала… Кто оповестил тебя?!!

– Прекратите.

– О-о-о… О-о-о… – Николай Георгиевич стал задыхаться и багроветь. – Смотри-ка, и про родинку ввернула… Анастасии удалили родинку ещё в детстве! И небольшой шрам, да, да, под левым ухом, этот шрам – одно их доказательств, что Анастасия – именно она, а не ты! А-а-а!!! Я разорён, опозорен!!! Ненавижу…

Глаза Николая Георгиевича, мутно поблёскивая, остановились безумным взглядом на испуганно сжавшейся в комок Нате.

– М-м-м… – мыча и свирепея ещё больше, он приблизил своё красное лицо к её лицу и, медленно приподняв руки, схватил своими трясущимися пальцами её шею. Ох, с каким удовольствием он давил и давил бы эту тонкую, трепещущую под его пальцами плоть, вплоть до хрипа, бульканья, хруста позвонков. – Нет… это будет несправедливо… Ты отплатишь мне за всё… за все мои унижения… за разорение…

Он отпустил её, швырнув на пол, а сам встал на ноги и начал снимать штаны.

– Вы не посмеете… – Ната стала отползать к стене. Она хрипела, откашливалась и хватала ртом недостающий после придушения воздух. У неё не было сил ни встать, ни сопротивляться. Она чувствовала, что сейчас произойдёт нечто ужасное, невообразимое, некрасивое. – Не-е-ет!!! Помогите!!! А-а-а!!!

За своей дверью, плотно прижав ухо к тонкой щели у косяка, стояла, ни жива, ни мертва от возбуждения, горничная и служанка Наты Нина. Она слышала всё от первого до последнего слова в диалоге Николая Георгиевича и своей хозяйки. Она слышала крики, стоны, хрипы, она слышала даже дыхание поссорившихся любовников. Сути, из-за чего, собственно, так взбесился Николай Георгиевич, она не поняла. Какие-то газеты, какая-то Анастасия… Ну не из-за газетных же сплетен так бушевать? А вот на ревность – похоже. Может эта неблагодарная действительно изменила своему благодетелю? Ну вот хоть с тем рыжим? Уж как они хохотали! Нина сощурила глаза:

– Ну и поделом… Транжирка! Бездельница! Гордячка!

Её губы чуть слышно шептали привычные уже ругательства в адрес живущей в беззаботности и роскоши Натальи, все достоинства которой с её, Нининой, точки зрения сводились лишь к безусловной молодости.

– И что он в ней нашёл? Ни кожи, ни рожи, как говорится. И фигура – тьфу! Одни кости – никаких приятных округлостей! – Губы шептали, а слух продолжал работать отменно.

Нина слышала, как Наталья хрипела, кашляла, умоляла не трогать её, кричала о помощи, стонала, плакала, затем затихла. Рычание и хрипы Николая Георгиевича тоже постепенно стихли.

– Ох… – Вся красная от пережитого только что сексуального возбуждения, как будто это её тискал, мял и насиловал бешеного темперамента самец, Нина отпрянула от заветной щели и, держась одной рукой за косяк двери, чтобы не упасть от головокружения, другой рукой с силой сжала свои виски. – Ох… однако…

И тут же подпрыгнула от неожиданно громкого и резкого удара кулаком в свою дверь.

– Нинка!!! – Крик Николая Георгиевича не сулил ничего хорошего.

– Да! – Она быстро поправила выбившиеся из-под чепца волосы, одёрнула фартук и тихонько прокашлялась. – Я сейчас! Бегу-бегу, Николай Георгиевич!

Сглотнув ещё раз накопившуюся слюну и окончательно успокоившись, она отперла свою дверь и приготовилась отвесить галантный поклон.

– Что так долго?!

– Так дела… я…

– Иди, Наталье помоги. Приберись там… выстирай. И вообще – чтобы порядок у неё там всегда был!

– Ага, ага. – Кивала с готовностью Нина.

– Бумаги её все выбрось! Никуда она больше из своей комнаты выходить не будет – ясно?!! – Он кричал специально громко, чтобы и затихшая в дальнем конце комнаты на кровати Наталья тоже слышала. – Чернила, ручки – всё выбрось. Ей будет не до этого. Теперь она – никто. Последняя дрянь, ничтожество, вошь, кукла. И ты, Нинка, теперь ты – её хозяйка! Она будет тебя слушаться беспрекословно, если что – ты мне говори.

– Ага, ага. – Нине становилось страшно. Что это надумал грозный полковник?

– Она мне за всё заплатит… – губы Николая Георгиевича сжались белыми полосками, ноздри раздулись, а глаза метнули ненавидящий взгляд в сторону кровати с кружевным балдахином. – Вся солдатня её перепробует… вся… и сколько угодно раз… и прислуга… и китайцев позову… всех, всех… Пусть сдохнет на этой роскошной кровати! А ты, Нинка, прибирай. Чтобы чистенько всё было, как у принцессы… Хм, принцессы… А не сдохнет – самой хуже. Продам в притон. Там беленьких да молоденьких любят… уж так любят…

С кровати не доносилось ни звука. Видно, Николай Георгиевич ожидал чего-то другого, потому что новый порыв злобы последовал за продолжительным молчанием.

– Чего стоишь, глаза вылупив?!!

Нина вздрогнула, отвлёкшись от разбегающихся в разные стороны мыслей, и увидела спину тяжело шагающего к выходу хозяина. Она засеменила вслед, подала сброшенное на диван в углу пальто, упавшую тросточку. Николай Георгиевич молча оделся, открыл дверь в тамбур – там уже через секунду встал наизготовку охранник, держась за ручку наружной двери. Полковник, так же молча, указал глазами горничной на всё ещё распахнутую дверь в комнату Наты и удалился. Нина с облегчением выдохнула, прошептав:

– Господи, помилуй!

И потихоньку отправилась через анфиладу холлов к ставшей вдруг опальной Наталье.

Чем ближе Нина подходила к распахнутой двери тихой комнаты, тем больше в душе у неё разрасталось раздражение:

– Ишь, недотрога. Пищала, плакала… помогите, видите ли, ей… совсем…

Но когда она ступила на мягкий ковёр, по которому были разбросаны клочки платья, нижнего белья, даже целые пряди оборванных волос Натальи, её ворчливый шёпот стих, она вдруг осознала, что здесь произошло совсем не то, что она думала. И никакого притворства со стороны Натальи перед озверевшим психом не было. И как бы не случилось чего-то ещё более страшного – ведь с кровати не доносилось ни звука, не видно было ни малейшего движения.

Вся копившаяся месяцами злоба и зависть к живущей барыней Наталье у Нины куда-то исчезла. Место раздражения занял страх. Нина на цыпочках приблизилась к высокой кровати и остановилась. Мягкий свет двух огромных торшеров по бокам кровати не давал разглядеть деталей. Струящиеся сквозь длинную бахрому отблески лишь усиливали ощущение мёртвой тишины и неподвижности.