– Настя? – шепотом спросил Саша.

Альберт кивнул и продолжил:

– Вчера мы тут мусор жгли, а она… Татьяна хотела прогнать её с сырого песка, но та ни в какую, вот мы и позволили ей… А вроде чего-то не хватает? А?

– Не хватает?

– Вот тут, на главном куполе. Флаг или ещё что…

– Герб. – Саша невольно потянул руку к карману и вытащил своего орла, чётко отпечатанного на высохшей глине.

Альберт Михайлович взял с его протянутой руки осколок треугольной формы и в удивлении приподнял брови:

– О! Да это же… не жалко?

– Нет-нет… даже наоборот.

Орёл занял своё почётное место, Альберт встал, отряхивая руки и с улыбкой оглядывая Настино творение, достойно украшенное и катастрофически разрушающееся от пригревающего солнышка. Саша сглотнул отчего-то подступивший к горлу ком и отвёл взгляд от мимолётного чуда, неспособного дожить даже и до первого дождика, чему только что сокрушался Альберт Михайлович.

– Что ж, извините. – Откашлялся поднявшийся мужчина. – Пора. Дела, знаете ли… Приятно было познакомиться.

Саша улыбнулся, вспомнив, что это именно он хотел извиниться перед Альбертом, а вышло как-то наоборот:

– Да нет, это вы меня…

Впрочем, извиняться расхотелось. Возникло желание горячо поблагодарить этого простого скромного человека за всё-всё-всё, что цепочкой случайностей связало его с ним, с его бывшей женой, с ушедшей в мир иной хозяйкой старинного сундука и хранящейся в нём тайной, с рыженькой внучкой… умницей и красавицей…

– А, пришли? Заходите-заходите, там открыто! – Альберт Михайлович глянул в сторону своей калитки, к которой подошли две деревенские женщины в куртках, резиновых сапогах и в платках. Снова посмотрел на Сашу. – Помощницы пришли. Вчера попросил… помыть тут, прибраться окончательно. Так что…

– Да-да. До свиданья, Альберт Михайлович.

– Всего хорошего.

Саша, погруженный в сумбур своих мыслей, теперь не пугающих его, а побуждающих к активным поискам новых выводов, брёл, опустив голову и рассеянно бормоча что-то улыбающимися губами. При этом взгляд его блуждал всюду, не останавливаясь ни на чём, а кончиком ботинка он неосознанно пинал мелкие камушки, встречающиеся на его пути, и откидывал их в сторону от тропинки.

– Саша? – Одна из тёмных фигур, шагнувших в открытую калитку Альберта, остановилась перед ним.

Он долго разглядывал резиновые сапоги, заляпанные грязью, потом взгляд его пополз вверх, выхватывая такие ненужные мелочи, как пёстрая юбка, выглядывающая из-под чёрной куртки, кончики скатавшегося платка с остатками бахромы и висящие на разной высоте, ровный и белый овал лица, нежный румянец, приобретающий всё более и более интенсивный оттенок… лучистые, ярко-синие глаза…

– Любаша? – Он почему-то, узнав это милое лицо, никак не мог соотнести синие глаза с чёрными маслинами той ночной Любашки, способной своим взглядом кого угодно утянуть в омут сладострастия. Любашки отчаянной, смелой и по-детски наивной. Любашки, с которой он связал себя необдуманной клятвой.

Она, видимо, вначале засмущалась своего явно деревенского вида. Стянула с головы платок, обмотала его вокруг запястья, прокашлялась. А потом встряхнула рассыпавшимися по плечам волосами, сдёрнула с руки платок, закинула его на плечо и вновь подняла на Сашу свой синий взгляд. Ну, хороша ли? – будто вызывающе спрашивала она неожиданно встретившегося ей взрослого городского и избалованного множеством разрисованных красавиц парня.

Ох, хороша… – затаив дыхание, рассматривал её Саша. Да разве может что сравниться по красоте с естественностью молодой девушки, только начинающей превращаться в женщину? Девушки здоровой, сильной, выросшей в окружении великолепной природы, в чистоте не только физической, но и нравственной?

– Люба! – послышался откуда-то из-за спины Саши женский голос с хрипотцой. – Ну?

– Иду, мам! – сразу же откликнулась Любашка, на мгновение отвела взгляд от него, кивнула той, что её звала, и вновь обежала глазами его растерянное лицо.

– Любаша… как ты?

– Хорошо.

– Я рад.

Она резко опустила глаза, обошла его и направилась к дому, на крыльце которого её ждала мать. Саша автоматически развернулся, следуя взглядом за её удаляющейся фигурой. А она, замедлив шаг, вдруг встала и повернулась:

– А вы про свою клятву забудьте!

– Это почему же?

– Потому. – В её ответе прозвучала обида.

Саша подошёл к ней, взял за руки, потом, не дождавшись ответного взгляда, приподнял её лицо за подбородок. Она не сопротивлялась, слегка сощурила глаза и выпалила:

– Я вам изменила.

– Не ври.

– Правда! Вчера с Женькой Цветковым целовалась. Так что вы теперь совершенно свободны. – И передёрнула плечиками.

– А… – Саша раскрыл рот и не нашёлся, что ответить.

Она попыталась выдернуть руки, но он только крепче сжал пальцы. Она опять дёрнулась, но уже не так сильно:

– Ну же…

Он с нежностью посмотрел на её детское обиженное лицо и улыбнулся. Она в ответ тоже смущённо улыбнулась. Косой луч солнца осветил её будто прозрачную кожу, и вдруг в этом косом ярком луче стала видна маленькая впадинка в самом низу румяной щёчки – ямочка! Как у милой девочки из его детства, только маленькая-маленькая…

– Любаша…

Она уже не дёргалась и стояла смирно.

– Да знаешь ли ты, Любаша, как ты хороша?

Она фыркнула, но по всему было видно, что комплимент доставил ей удовольствие.

– Знай, ты самая красивая. Ты умница и красавица. Ты – самая лучшая. Поняла?

Она снова фыркнула, а румянец разлился по всей щеке.

– И никаких Женек, в конце концов! Ты должна подрасти и дождаться достойного парня. Не спеши – и всё будет хорошо. Ясно? Ты что, не понимаешь, о чём я тебе говорю? Любашка! И вот что… чёрт, с Женькой она целовалась! Скажи этому Женьке, чтобы к тебе не прикасался! Да! Скажи, что ты ему изменила!

– Я?!

– Да!!!

– Я – изменила?!

– Да!

Он обнял её и крепко прижал к себе. Затем взял в ладони её рдеющее удовольствием и растерянностью перед неминуемым расставанием лицо (о, женская интуиция подсказывала ей всё безошибочно!) и поцеловал. Её губы не успели даже дрогнуть, а он уже отпустил её. Что было дальше – уже не имело значения. Она ушла в дом вслед за своей матерью, бросив на него лишь мимолётный прощальный взгляд. Но уже не было в этом взгляде обиды. Лишь растерянность.

А он, опустив голову вниз, вновь пошёл к выходу, раскидывая ногой в разные стороны мелкие камушки, попадающиеся на пути, попадающиеся на дорожке.

Любаша… бело-голубая принцесса… рыжая дочь Павла Лазарева… Настенька, рождённая в начале XXI века… тоже рыженькая, красавица и умница… Все они необыкновенные, загадочные… и судьбы этих необыкновенных умниц и красавиц таинственным образом переплелись между собой… всех их что-то связывает… Что?

Тайна турецкого талисмана. Существует пророчество, что Анастасия, принцесса царской крови, рождающая в начале каждого века, расшифрует тайну талисмана… Или он это уже придумал в своей голове? И никакого пророчества никогда не существовало?

Нет, ну как же… вроде о пророчестве говорилось в записях спасшейся принцессы. Рыжий Павел… рыжие дети… рыженькая праправнучка Анастасия… Но можно ли её считать принцессой царской крови? И как она может расшифровать тайну уже несуществующего талисмана, если та самая Анастасия, рождённая за сто лет до неё, это уже сделала?

А ведь тайна, предназначенная избранным, может вскоре стать доступной всем… Недалёк тот час, когда прятать очевидное больше станет невозможно, и все удивятся тому, как можно было так долго обманываться. И все восхитятся новой картиной, открываемой в прошлое. И взгляд в прошлое не будет больше таким затуманенным, полным противоречий и унизительных мыслишек о некоей ущербности твоего мышления, неспособного твёрдо стоять на фундаменте, которого тебе не понять. Ведь часто вместо того, чтобы понять, приходилось просто зубрить. А блестяще вызубренное преподносилось окружающим (не так много, как ты, вызубрившим) в качестве священного идолища, познать которое – удел не каждого встречного-поперечного. И ты продолжал и продолжал зубрить дальше, по пути уничтожая (потому что так делали историки и до тебя) нет-нет да и встречающиеся артефакты, не подтверждающие общепризнанной догмы, оттачивая поблёскивающие грани идолища своими публикациями, диссертациями, гневными отповедями тому, кто посмел сомневаться в неприкосновенности и священности идола. Потому что с ужасом понимал, что крах идола будет и твоим личным крахом. Это тяжело. Это очень тяжело. И страшно.