…С тех пор прошло пятнадцать лет. Девочка Дора стала взрослой девушкой: очень симпатичной, веселой и общительной. Она очень редко вспоминала этот случай, произошедший с ней в детстве, но именно с тех пор усвоила для себя как дважды-два несколько жизненных истин: не доверять женщинам, если у тех есть повод для зависти, и не доверять мужчинам, если рядом есть женщины, у которых есть повод для зависти. С течением лет это превратилось в кредо: лучше вообще никому не доверять. Истин этих она тоже никому не доверяла.

Но так как она была взрослой и современной девушкой, к тому же весьма общительной, то научилась делать вид, что умеет доверять. И достигла в этом успеха. У взрослой девушки Доры есть только одна военная тайна, о которой кроме неё никто даже и не догадывается: в шкафу её спальни, в самом потаённом уголке, стоит маленькая шкатулочка в виде шалашика. А в ней – жемчужины. Их ровно тринадцать.

Про козлов

На брестском базаре я протянул золотое кольцо армянину, торговавшему бараниной.

Это был жест отчаянья: девятиграммовая «обручалка» оставалась единственным ценным предметом моего багажа, после того как в Париже я заглянул в квартал «красных фонарей». Там я – безъязыкий, но по-русски наглый дикий турист, шёл раскрыв рот и разглядывая неоновые вывески публичных домов, кафе и порнокинозалов, когда меня затащил в какую-то дверь какой-то цыганского вида мужик, объяснявший на ломаном русском, что здесь мне покажут стриптиз за пятьдесят франков. Со смесью любопытства и удивления я ошарашенно смотрел на какую-то крашеную блондинку на маленькой сцене, которая ловко стаскивала с себя остатки нижнего белья, и повернул назад, но было уже поздно: мужик куда-то исчез, а два дюжих негра ловко обшаривали меня в поисках денег: выгребли всё, кроме пластиковой карточки, на которой оставались какие-то крохи, и пинком выставили обратно.

Спорить, возмущаться было бесполезно, от великого Парижа я, в качестве моральной компенсации, получил звёздную ночь на лавочке под Эйфелевой башней. Потом был недельный круиз через Европу, единственной целью которого было живым и желательно здоровым добраться до родной России. И вот через неделю я стоял изрядно потрёпанный и голодный, на брестском базаре, протягивая торговцу последнюю свою надежду – золотое кольцо.

– Сколько хочешь? – Армянин вертел в руке колечко с напускной брезгливостью.

– Сорок баксов.

Я знал: стоило колечко минимум в два раза больше, но действительной цены я получить и не надеялся.

– Сорок? – Жёлтым металлом блеснули ряды зубов, кольцо в ловких пальцах исчезло и появилось вновь. – Дам пять.

Я покачал головой и протянул руку обратно за кольцом и, под глумливую улыбочку, получил в руку вместо тяжёлого тёмного золота какую-то блестящую безделушку.

Опять нарвался на мошенника. Вне себя я схватил его за руку, в которой было моё кольцо, но тут же сбоку появилась еще какая-то харя и смрад лука и гнилых зубов мне сообщил на ухо свистящим шёпотом:

– Соглашайся на пятёрку, парень. А то и этого не получишь.

Минута – и я уже был окружён искусно созданной толпой.

Итог был, казалось, предрешён, когда сбоку раздался истошный визг: какая-то неопрятная старуха с фланга напала на моих врагов, ловко орудуя клюкой.

– А ну разойдись, нечисть черножопая!

Ухмыляющиеся рожи ловко уворачивались от старушечьей клюки, но остановить нападение не пытались. Я умудрился выхватить кольцо и, сунув обратно подделку, рванулся назад. Меня не держали.

В общем, я их понимал: старуха и впрямь была такой, что связываться не захочешь: из-под косматых бровей сверкали чёрные уголья глаз, костлявая рука вращала палку, а изо рта изрыгались ругательства, направленные на весь их род и каждого в отдельности. Кроме того, от неё несло перегаром.

Поравнявшись со мной, она ухватила меня за рукав и сказала:

– Пойдём, сынку.

Вслед что-то кричали, но преследовать никто не решился.

– Соседи это мои, – объяснила мне новая знакомая. – Всё засрали, скоты, сладу с ними нету.

Я хотел как-то поблагодарить и уйти, но любовь старухи мало отличалась от ненависти: буквально на буксире меня поволокли куда-то в сторону частного сектора. Пришлось смириться.

* * *

То, что бабка эта – сумасшедшая, не вызывало у меня никаких сомнений к тому времени, как мы дошли до её хаты. Мне тут же была поведана слёзная история: мужа зарезали «черные суки», сын в тюрьме, дочка вовсе куда-то пропала.

Я представил себе эту хату в пору расцвета семейной жизни – классический «пьяный угол», хорошо мне знакомый тип по родным уральским деревням: пьянство, мужеложство, инцест, сифилис… Правда, агонизирующий вариант такого «угла» – одинокая старуха – мне показался менее опасным, и я решился остаться. Она бросила мне в углу какой-то мешок, на который я устало свалился, и ушла на двор. Вернулась с хлебом и кислыми яблоками, которые я тут же принялся жевать.

На хруст откуда-то прибежал, цокая, белый козлик и уставился на меня наглым глазом. Я протянул ему огрызок, который он принял с удовольствием. Бабка, тут же появившаяся неизвестно откуда, посмотрела на меня ревниво и увела его, ласково обняв за шею.

– Одна моя отрада, кровиночка, – пояснила она мне зачем-то.

Я встал, осмотрелся. Жилище было бедным – хуже некуда: стол и стул на грязном полу, какая-то посуда в покосившемся шкафу, электроплитка на кривой табуретке… Во дворе – грязь и курицы, чуть дальше – большой запущенный сад с яблонями, сбоку – хлев для скотины и тут же колодец. Из хлева было слышно бормотание старухи. Она что-то рассказывала своему козлу.

Время было ещё не позднее, но я так устал, что за пару часов сна готов был продать душу дьяволу. Поэтому, недолго думая, вытащил из своего тощего рюкзака спальник и растянулся в углу, положив сам рюкзак под голову. Сон пришёл мгновенно.

* * *

Проснулся я ночью – от непреодолимого желания отлить. Пошёл на двор, с трудом вспоминая где я. Было темно, и уборную я искать не стал – пристроился в углу хлева. Оттуда издавались какие-то звуки. Я осторожно закурил, ёжась от прохлады, и осторожно заглянул в щель: в углу, на сене, копошились два тела: белая козлиная шерсть мерцала в темноте, старуха что-то ласково шептала.

Не докурив, я затушил окурок куда-то в землю и, плюнув, пошёл спать дальше, решив уйти утром чуть свет, не прощаясь.

* * *

Попрощаться, однако, пришлось – проснулся я уже засветло: старуха сидела на грязном полу у стола и выла. Я ошалело уставился на неё, но она меня, казалось, не замечала. По морщинистому лицу текли слёзы, капавшие в подол. Она что-то обнимала, прижимая к груди.

Я смутно вспомнил какую-то возню на дворе, которую слышал сквозь сон: мужские голоса, топот ног. Что-то было не так в её доме.

Я встал и подошёл к ней – в подоле были козлиные ножки и рога в свежей крови. Со двора доносилась армянская речь, и вкусно пахло свежим шашлыком.

В каком-то порыве я неожиданно сам для себя обнял её, не говоря ни слова. Потом аккуратно упаковал рюкзак, зачем-то положил его на стол и начал методично обшаривать комнату.

За шкафом нашлось то, что я искал: большой ржавый топор. Я потрогал тупое лезвие, проверил, не шатается ли топорище и, взяв его в руку, решительно раскрыл дверь.

Не люблю неоплаченных долгов.

Самый страшный человек на земле

…Мы сидели в коридоре общаги, пили пиво, курили и занимались любимым нашим делом: спорили на всякие разные темы. Заводилой, как всегда, был Мишка: настырный и вечно лохматый, он всегда пытался что-то доказать окружающим: считал, видимо, что настоящий журналист (коим он обязательно хотел стать в самом ближайшем будущем) должен быть именно таким: настырным и лохматым. Мы – старая компашка: я, Лёшка и Лера из 317-й, до поры до времени лишь лениво тянули пиво, распаляя Мишку ехидными замечаниями. Как правило, это срабатывало.