Назавтра у нас состоялся очень серьезный разговор. Мне казалось, что под дверями подслушивает и тихо аплодирует весь наш цех. Вернее то, что от него осталось.

Это был мой последний разговор с Валей в качестве начальника и подчиненного.

– Ты почему вчера не пришла?

– Я больше никогда не приду. Подбери себе кого-нибудь другого. Я должна уделять внимание ребенку.

– Ребенку? А как же наш уговор? Ты обещала поехать со мной в отпуск и вообще много чего еще обещала.

– Я больше не могу так жить. Я не могу зависеть от тебя на каждом шагу! Ты всесилен, но не в моем случае.

– В таком случае, если все, что ты говоришь, действительно так, наши двери всегда открыты в обоих направлениях. Пиши заявление и иди на все четыре стороны. Иди к ребенку! Здесь ты больше не работаешь!

Повисла неловкая пауза. Я ждала этого, но не в такой жесткой форме. Я думала, что он сначала подумает.

– Давай бумагу, – шепотом произнесла я.

– Ты так решила?

– Да.

– Сучка! Неблагодарная сучка! Я из тебя человека сделал, а ты?

Я, не спеша, написала заявление, протянула ему листок и сказала:

– Спасибо тебе Валя. Спасибо за все.

В театре не было ни одной вещи, которую мне надо было бы забрать. Поэтому я вышла оттуда, минуя подвал, не попрощавшись с теми, с кем делила пополам не только кусок хлеба. Мое увольнение ни для кого из них не стало неожиданностью. И Ольга, и Розгин, и Коленька лишь облегченно вздохнули после моего ухода. Я слишком торопила события и бессмысленно возмущала пространство вокруг себя.

Боже мой! Как все относительно в этом мире! Перешагнув всего два порога, закрыв за собой одну обшарпанную дверь, я сразу стала изгоем, невозвращенцем в страну мечты, которая вполне могла стать реальностью. Здесь, в моей нынешней халупе, мои прошлые победы и заслуги казались дивным сном. Я стала никем и ничем. И я боялась, что кто-то из моей прошлой жизни увидит мое падение.

Однажды в разгар летнего отпуска меня посетил Розгин. Он узнал мой адрес у Ванечки. Когда я приоткрыла дверь, то сразу зажмурилась, надеясь, что он исчезнет. Но он не исчез. Алик с удивлением рассмотрел меня и мое жилище, молча прошел внутрь, сел на диван, еще раз огляделся. Мы вяло поговорили о том, о сем, понимая, что страсти давно улеглись, и между нами не осталось ничего общего. Мы были близки только на той территории, которая именовалась искусством. Потом Розгин замолчал, опустил глаза и не удержался от ненужного комментария:

– Как вы тут живете?!

И надо было слышать, сколько презрения вложил он в эту фразу. После его ухода я долго стояла у окна. Он сказал правильно – я на дне. И никто из прошлой развеселой, успешной жизни не захочет больше иметь со мной ничего общего. Никогда. Это как окончательный приговор без права аппеляции.

Но жизнь продолжалась. Я вытерла легкую слезу, включила музыку и ярко подумала про дочь. Она единственное, что у меня было, есть и будет. Так чего же я тогда раскисла?.. У нас все получится!

За окном простирался мир. Лучилось солнце, освещало помойку и общий туалет, гладило по голове алкоголика Славку. Этот мир покорно лежал сейчас у моих ног, и по-особенному, с болью, я чувствовала его каждой клеточкой своего тонкого тела…

А ведь действительно – все получится!

Я смешно расплющила нос о грязное стекло и залихватски подмигнула Славику.

Часть 2. В геометрической прогрессии

У нас никогда не было цели стать актерами, космонавтами, именитыми спортсменами или членами правительства…

У нас была одна-единственная цель – выжить.

И я думаю, что мы справились с ней блестяще!

Глава 1

Первая пробная неделя, нашей жизни в трущобах кирпичного завода прошла под девизом: «Я знаю точно – невозможное возможно!» Мы с дочерью наивно пытались создать условия, пригодные для жилья, в комнате, совершенно для этого не приспособленной. И когда у меня уже почти опустились руки, я вдруг взяла и смирилась с ежедневным созерцанием этой неприглядной картины. Я вдруг научилась страдать молча, успокаивая себе тем, что вокруг, как минимум, десять таких же домов, в которых люди живут от рождения и до самой смерти. А я могу встать и выйти из этой игры в любой момент. Просто не пришло мое время.

Во дворе бегали такие же дети, как моя дочь. В подъезде проживали вполне благополучные семьи вперемешку с откровенными алкоголиками. В итоге, я додумалась уже и до того, что в моей ситуации просто не найти лучшего варианта, нежели прятки в таком странном месте. Мы медленно привыкали к смердящему запаху уличных туалетов.

Нашу гигантскую по российским меркам комнату мы поделили надвое остатками кухонного прибалтийского гарнитура. Так делали все, кто проживал в общагах. Сразу на входе, разувшись на пятидесяти квадратных сантиметрах, устеленных газеткой и выделенных мною под коридор, мы попадали в импровизированную кухню, совмещенную с туалетом, роль которого ответственно выполняло маленькое желтое ведерко. Ходить в общий туалет нам не позволяли брезгливость и страх быть придавленными полуразрушенной кирпичной стеной в отхожем месте.

Кухня заканчивалась вместе с печной стеной, заворачивающей налево. По узкому проходу между печкой и гарнитуром, мы попадали в «залу», где могли выспаться, послушать музыку или посмотреть четыре телевизионных канала. Пожалуй, можно упомянуть еще и окно, которое давало нам единственную возможность безопасно наблюдать местную реальность…

После того, как осела пыль переезда, я нашла время вспомнить, что у меня нет ни единого источника дохода, нет перспектив и планов на будущее. Это как в лабиринте, когда оказываешься несколько раз в одном и том же труднопроходимом месте. Это как дурак, который учится на собственных ошибках, но повторяет их вновь и вновь…

На тот период времени не было у меня и прописки, поэтому, шанс устроиться на работу равнялся нулю. Я смущенно оглядывала по праву принадлежащее мне имущество, но продать было абсолютно нечего. Одним из первых нас покинул старенький пылесос, который оценили в пятьдесят рублей. Этих денег хватило на бутылку дешевого вина и скромный набор продуктов. Мне оставалось только надеяться и ждать маминого визита. А может, обратиться к самому Вениамину? Но здесь, в этом странном месте, даже Вениамин имел право побрезговать мной.

Тем временем, наш переезд вызвал большой интерес у местного населения. С нами чинно здоровались на улице, норовили попасть внутрь нашей берложки, искренне предлагали всевозможную помощь и консультации. И чем активнее я сторонилась такой ненужной опеки, тем настойчивее стучали в наши хлипкие двери. Странно, но я больше нигде и никогда не встречала такого искреннего человеческого тепла и чистоты намерений. Еще через неделю я совершенно оттаяла и окончательно сдалась на милость толпы.

Соседка Ольга, например, вызвалась проводить нас на территорию заводского душа, где мы могли понежиться под упругими струями горячей воды.

– Пошли мыться! Надо ходить после их пересменки, где-то в пять вечера. Собирайтесь быстрее! – весело кричала она из коридорчика.

– Маш, пойдем, помоемся, а то обидится.

– Пойдем, – с радостью ответила дочь. Она вообще не унывала, а принимала эту жизнь, как что-то, само собой разумеющееся, прилагаемое ко мне самой.

Мы собрали большой «банный» пакет и отправились в сторону полуразрушенного кирпичного завода. Вообще, «ходить туда было запрещено». Но кто сможет остановить толпу страждущих, немытых русских женщин, напрочь лишенных условий для нормальной жизни?

Благополучно миновав заводскую проходную, мы вошли в цех, по которому, на уровне наших лбов, важно проплывали уложенные на железных каретках кирпичики. Мы ловко уворачивались от столкновения с ними, повсюду витал «ароматный» запах песка и цемента, кое-где были видны рабочие, которым не было до нас никакого дела.