Над рестораном располагалась смотровая площадка, с которой открывался поразительно красивый вид Баку. С высоты птичьего полета приморский бульвар представлял собой изогнутую четырехкилометровую дугообразную береговую полосу, окаймляющую с суши бакинскую бухту. А в центре смотровой площадки возвышался громадный памятник Кирову. Он был снесен в тысяча девятьсот девяностом году.

И еще одна достопримечательность парка — это фуникулер — железная дорога проложенная от подножья до вершины морской террасы, где располагалась смотровая площадка. Народ, и особенно дети, заполняли красивые, ярко разукрашенные, небольшие открытые вагончики, бегающие по рельсам. Это было увлекательное путешествие, по крайней мере так казалось детям, да и взрослым в те далекие годы.

После начала боевых действий в Нагорном Карабахе, было решено хоронить погибших на войне именно в парке имени Кирова. Вот так парк был превращен в кладбище, у входа которого был зажжен вечный огонь в память погибших сынов отечества. Буквально за несколько месяцев тысячи и тысячи могил покрыли верхнюю часть Нагорного Парка.

Азад первый пришел к месту встречи с Иосифом. Найдя свободную скамейку, он присел и закурил. Мысли его стремительно неслись, рисуя картинки детства, юности, студенческих лет. Мысли теребили память и ворошили прошлое. Вот он, а вот ребята, Рафик, Армен, Иосиф и Володя. Затем неожиданно мысли привели его к нему, его покойному духовному учителю.

Прошло почти десять лет после смерти мудреца, а Азад все еще чувствовал, как его жизнь продолжает съеживаться и сереть без него. Он все еще ощущал как пустота продолжает овладевать пространством его жизненной дороги. Как-будто смысл жизни каждый раз стекает с этой дороги в канаву и исчезает бесследно.

Старика звали Генрих Гейбель. Уроженец Штудгарда, небольшого городка в Западной Германии. Мать-англичанка, умерла при родах. Отец, врач по профессии, так и не женился вторично. Генриха вырастила его бабушка. Затем частная школа-интернат, медицинский факультет берлинского университета и частная практика. Во время войны работал военным врачом, попал на Восточный фронт. Война забросила его на Северный Кавказ, где под Моздоком, в тысяча девятьсот сорок третьем году попал в плен. И завертелся калейдоскоп мест заключений, оборвавшись в азербайджанском селе Ленинкенд, что и определило его дальнейшую судьбу. Здесь он влюбился в русскую девушку, женился на ней и остался в деревне, тогда как всех немцев, находящихся в селе, перебросили в степи Казахстана. Военнопленные немцы добротно отстроили это село. Земляные дороги, утопающие в грязи, они превратили в мостовые, выложенные брусчатником. Многие дома были отремонтированы. Село стало резко контрастировать с окружающими селениями, находящиеся в убожеском состоянии. После пятнадцати лет совместной жизни его Алена умерла от рака груди. Детей у них не было. Больше он не пытался жениться. В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году Гайбель переехал в Баку. Справиться с формальностями ему помогли односельчане. Кстати, по паспорту он стал русским. В Баку Гайбель поселился в старом доме в Ичери Шехер, с видом на такой же старый дом. Случайно познакомившись с ним, Азад очень привязался к нему. Общаясь с ним, Азад абсолютно не чувствовал неуверенности и шаткости своего положения. Общение с мудрецом, коим Азад считал его, всегда окрыляло его и усиливало веру в себя. Дилетант в погоне за счастьем, все в жизни Азада совершалось вопреки его пылким устремлениям, хотя и в соответствии с его страстно-противоречивой натурой. Порой, блистательно остроумный, он был болезненно скрытен и застенчив. Жажда приключений и тщеславие не давали ему покоя. Неудовлетворенность самим собой помогала ему самосовершенствоваться. Он явно отличался от тех, кто жил будничной, размеренной жизнью, принимая ее такой, какая она есть. У него было маниакальное осознание собственной уникальности. Эта идея самоуничтожала его, но в то же время толкала к самопознанию, самоутверждению и самореализации. Даже в тайне от себя самого он хотел одного — остаться, запечатлеться в этом мире. Большие промежутки жизни он посвящал определенному занятию, но каждый раз предавал их. Часто у него не хватало воли отмахнуться от стаи ежедневных забот и мыслей, не имеющих ничего общего с музыкой, наукой и литературой. Он вечно грезил будущим, предвкушая счастье достижения цели и не подозревал, что полученные авансом наслаждения умаляют и сводят на нет истинные впечатления в момент реального свершения желаемого. Долгое ожидание смывало краски и сам факт являлся блеклым и совсем не ослепительным событием. Азад был благодарен Богу за то, что судьбы их пересеклись. Мудрец — единственный человек, перед которым он вывернул наизнанку свою душу и никогда, ни на одну секунду, не жалел об этом. Ведь какой нравственный уровень должен быть у человека, сколько чуткости и порядочности, чтобы суметь удержаться и не обидеть, не задеть чувства, зная самое сокровенное о другом человеке, зная его слабости и недостатки. Каждый раз Азад шел к мудрецу, как на исповедь. Казалось, что мудрец не давал советов, а лишь размышлял. Целый год мозг Азада впитывал источающую старцем мудрость. Но еще более душа ловила кайф. Безбрежное наслаждение, которое она испытывала во время общения с ним, трудно передать словами. Азад в буквальном смысле упивался общением с ним. Он был так горд, так счастлив тем, что вот так запросто, на равных, общался с этим человеком. Азад действительно чуть ли не обожествлял старца. Он был убежден, что это не было случайностью. Это было частью его судьбы. Неотъемлемой частью. Этот пожилой человек, впитавший в себя культуру и знания двух великих наций, английской и немецкой, был воплощением мудрости. И такой мощный культурологический Реликт (зубр) достался Азаду и где? — в Баку. Где-то на краю западной цивилизации, где нужны были немалые усилия, чтобы добыть себе хоть какую-то иррациональную пищу. И вот судьба сделала такой подарок. Целый скол мировой культуры оказался в распоряжении Азада. Старец был неотъемлемой частицей этой культуры. В течении года Азаду представилась возможность дышать и питаться этим божественным подарком. После смерти старца Азад осиротел духовно.

— Извини, Азад, я немного опоздал, но у вас такие пробки на улицах что не проедешь, — сказал подошедший Иосиф и протянул руку Азаду.

Азад, полностью погруженный в свои мысли, даже не заметил как Иосиф подошел к нему.

— Ничего страшного Иосиф, все в порядке, пойдем в ту сторону.

Они вошли в парк и продвинулись вглубь по тенистой аллеи и вскоре изумленному взгляду Иосифа открылся вид, который потряс его до глубины души. Тысяча стройных рядов одинаковых могил простирались далеко— далеко и исчезали за горизонтом видимости.

— Сколько же их здесь лежит? — только и смог прошептать пораженный Иосиф.

Все могилы были пронумерованы. Рафика могила была под номером тысяча восемьсот пятьдесят шесть. На надгробной мраморной плите был выбит портрет Рафика. Его красивое, волевое лицо смотрело на них с некоторой грустью во взгляде. Иосиф возложил на могилу большой букет алых роз. Они постояли молча, выкурив по сигарете, каждый погруженный в свои мысли. Затем они медленно пошли назад. У выхода Иосиф еще раз повернулся и бросил прощальный взгляд на солдатское кладбище.

Азад объяснил, что первыми в парке были похоронены жертвы «Черного Января». И могила номер один принадлежит молодой паре, сыгравшей буквально на кануне трагедии, свадьбу, а могила под номером два — двенадцатилетней девочки.

— После того, как армянские погромы и соответственно армянский исход из Баку был в основном завершен, в ночь с девятнадцатого на двадцатое января тысяча девятьсот девяностого года, в город вошла Советская армия, — начал объяснять Азад.

— А насколько это вторжение было связано с погромами? — спросил Иосиф.

— Как ты сам понимаешь, целью вторжения в Баку было вовсе не «спасение армян». Старательно спровоцированные и срежиссированные Комитетом Государственной Безопасности погромы к этому моменту уже были прекращены. Цель была в другом: не допустить, чтобы намеченные на февраль тысяча девятьсот девяностого года выборы в Верховный Совет Азербайджана прошли так, как должны проходить выборы в любой нормальной стране. Потому что победа на них сторонников независимости Азербайджана была уже предрешена, а с этим Москва примириться никак не могла. Литовский вариант в нашей стране предотвращали при помощи карательной акции двадцатого января тысяча девятьсот девяностого года. В этой операции, под кодовым названием «Удар», было задействовано двадцать тысяч военнослужащих Советской Армии и Внутренних Войск, а также спецподразделение «АЛЬФА» и диверсионная группа «А» комитета государственной безопасности Советского Союза. Руководство Советского Союза, прикрываясь лозунгами о наведении конституционного порядка, устроило бойню с целью предотвратить выход Азербайджана из состава Советского Союза. Безоружные граждане города вышли на улицы, строили баррикады, протестуя против ввода войск в город. Но танки прошли через весь город, расстреливая и давя всех и вся, что попадало им на пути, без разбора, мужчин, женщин, старых и молодых. Советская Армия обстреливала жилые многоэтажные здания, мимо которых проезжала на танках. Расстреляли даже машину скорой помощи, в которой были убиты врач и водитель. Кстати, может ты и знал этого врача. Его звали Борис Резник. Хороший был парень. Всех, кто был убит в ту ужасную ночь, похоронили в парке, который тогда еще носил имя Кирова.